— И что она?

— Положила трубку. Он потом сидел на лестнице полчаса, смотрел в одну точку. Жалкое зрелище.

Я слушала эти отчёты и чувствовала странное, незнакомое мне чувство. Оно было похоже на тупую, ноющую боль в груди, которую я не могла объяснить.

— Он тебе доверяет? — спрашивала я.

— Конечно. Мы уже столько времени с ним вместе, — Даниэлла улыбалась своей идеальной улыбкой. — Вчера пьяный рассказал про Лену. Про то, как они познакомились, как он понял, что любит её. Сказал, что всё это — фарс, что ему нужна только она, а я просто... как он выразился... «страховка».

— Хорошо. Продолжай в том же духе. Мне нужно больше записей. Больше доказательств.

— Будет сделано, Лилли.

Она уходила, а я оставалась одна с диктофоном в руках. Слушала его голос — сломленный, полный боли — и чувствовала, как внутри что-то трещит.

«Я люблю её, — говорил он Даниэлле в одной из записей. — По-настоящему. Не понарошку, не по контракту. А она не верит мне. Думает, что всё это было игрой».

Я выключала запись и долго сидела в темноте, глядя в одну точку.

Он любил. По-настоящему. Как когда-то я любила Олега. Как верила, надеялась, ждала.

Однажды вечером я застала Павла в гостиной одного.

Он сидел в темноте, с бокалом виски, и смотрел на огонь в камине. Я хотела пройти мимо, но ноги сами остановились у двери.

— Не спится? — спросила я, входя.

Он дёрнулся, обернулся. Увидел меня, и в его глазах мелькнуло что-то — не ненависть, нет. Усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость.

— А тебе какое дело? — огрызнулся он, но без обычной злости.

Я пожала плечами и села в кресло напротив.

— Никакого. Просто тоже не сплю.

Мы молчали. Смотрели на огонь. Где-то наверху громко разговаривала по телефону Даниэлла — её голос доносился приглушённо, сквозь стены и потолки. Но здесь, в полумраке гостиной, он казался далёким и нереальным.

— Знаешь, — сказал вдруг Павел. — Я ведь ненавидел тебя все эти годы. Думал, это ты во всём виновата. В смерти матери, в том, что отец женился на тебе, в том, что моя жизнь пошла под откос.

Я молчала. Что тут скажешь?

— А теперь... — он усмехнулся, глядя на огонь. — Теперь я смотрю на тебя и вижу такую же сломанную, как я. Только ты свою боль внутрь загнала, закоченела вся. А я наружу выплёскиваю.

— Красиво говоришь, — заметила я.

— Я не красноречивый, — покачал он головой. — Я просто устал врать. Себе, ей, этому дому. Всё враньё кругом.

— Что именно — враньё?

— Всё. — Он повернулся ко мне, и я впервые увидела его глаза без защиты — мокрые, затравленные, живые. — Я люблю её, Лиля. Ленку. Не Даниэллу, не тех девок, что были до неё. Её. И я разрушил всё своими руками. Потому что испугался. Потому что подумал, что если расскажу правду про наследство, она уйдёт. А она ушла из-за твоей правды.

Я вздрогнула.

— Ты знаешь?

— Про твой разговор с ней? Знаю. Она мне рассказала. Всё рассказала. — Он допил виски, поставил бокал на пол. — Про ребёнка твоего. Про меня. Про тех троих. Про то, как ты её жалела и предупреждала.

Я молчала. Внутри всё сжалось.

— Я не знал, что так выйдет, — сказал он тихо. — С теми тремя. Я просто хотел, чтобы ты уехала. Я был подростком, злым, глупым подростком. Я не думал, что они могут... что так получится.

Мы снова замолчали. Огонь в камине потрескивал, отбрасывал тени на стены, на портрет Натальи, который Лисовский так и не убрал. Она смотрела на нас со стены — молодая, красивая, живая.

— Она тебя простила бы, — сказала я вдруг.

— Кто?

— Мать твоя. Наталья. Она бы простила.

— Откуда ты знаешь?

— Она любила тебя. Такая любовь всё прощает.

Павел долго молчал. А когда заговорил, голос его дрожал.

— А ты? Ты простила?

Я посмотрела на него. В его глазах была такая надежда, такая боль, такая мольба, что у меня сжалось сердце.

— Не знаю, — честно ответила я. — Но я устала ненавидеть.

Он кивнул. Этого было достаточно.

С того вечера во мне поселилось сомнение, которое я гнала всеми силами. Надо довести дело до конца. Нельзя поддаваться эмоциям!

Подошла к окну.

Во дворе Павел играл с собаками. Они носились вокруг него, пытаясь отобрать мяч. Он смеялся — впервые за долгое время.

Настоящий, живой смех.

Я смотрела на него и вдруг поняла, что завидую. Завидую его способности чувствовать, страдать, но при этом оставаться живым. Завидую его любви, которая, несмотря ни на что, продолжала жить в нём.

А я? Я давно превратилась в ледяную статую. Красивую, дорогую, но — мёртвую внутри.

Скоро всё решится. Скоро наступит день свадьбы. И тогда...

Что тогда?

Я закрыла глаза и попыталась представить этот момент. Павел и Даниэлла перед алтарем. Я выхожу вперёд с доказательствами. Его лицо, когда он поймёт, что проиграл.

Картинка не складывалась. Вместо торжества я видела только его боль. И почему-то эта боль отзывалась во мне такой же острой, собственной болью.

Вечером я спустилась на кухню за водой. В гостиной горел свет, слышались голоса. Я заглянула.

Павел сидел на диване с телефоном в руках. На лице его застыло странное выражение — надежда, страх, отчаяние.

— Алло, — сказал он в трубку. — Лен? Это я. Не бросай трубку, пожалуйста. Выслушай меня.

Я замерла за дверью.

— Я люблю тебя, — говорил он. — По-настоящему. Не понарошку, не по расчёту. Да, я должен был тебе рассказать про наследство. Да, я испугался. Но это не меняет того, что я чувствую. Ты — единственная, кто мне нужен. Не Даниэлла, не деньги, не компания. Ты.

Пауза. Он слушал, что ему говорили на том конце.

— Я знаю, что ты мне не веришь. Знаю, что Лиля тебе наговорила. Но это правда. Клянусь памятью матери. Я люблю тебя. И если ты дашь мне шанс, я докажу это. Каждый день буду доказывать.

Ещё одна пауза. Я видела, как дрожит его рука, сжимающая телефон.

— Хорошо. Я понял. Если передумаешь — я здесь. Всегда.

Он отключился и откинулся на спинку дивана. Закрыл глаза, на которых блестели слёзы.

Я стояла за дверью и смотрела на него. На этого мальчишку, которого ненавидела одиннадцать лет. Который разрушил мою жизнь. Который сидел сейчас и чуть не плакал из-за девчонки, которую любил.

И вдруг я поняла: он не врал. Ни секунды. Всё, что он говорил ей — было правдой. Чистой, настоящей, живой правдой.

Как когда-то у меня. С Олегом.

Только моя правда оказалась ложью. А его — нет.

Я тихо отошла от двери и поднялась к себе.

В комнате долго сидела на кровати, глядя в стену. В голове крутились мысли, обрывки фраз, воспоминания.

«Я люблю тебя. Если ты дашь мне шанс, я докажу это».

Олег никогда не говорил мне таких слов. Никогда не просил шанса. Никогда не плакал по ночам из-за меня.

А Павел плакал. Павел просил. Павел боролся.

И я собиралась это разрушить.

Я не знала, что буду делать завтра. Не знала, как остановить эту машину мести, которую сама же и запустила. Не знала, смогу ли простить Павла. Смогу ли простить себя.

Но одно я знала точно: так дальше жить нельзя.

Что-то должно было измениться.

Телефон завибрировал в сумочке, когда я выходила из машины. Взглянула на экран — Тимофей. Ответила, даже не успев сесть обратно.

— Лилия Олеговна, — голос его дрожал, срывался на фальцет. — Она всё знает. Ленка прочитала нашу переписку. Все сообщения, все переводы, всё!

Я замерла, прижимая телефон плечом к уху. Внутри что-то оборвалось.

— Что значит — всё знает?

— Она вызвала меня вчера, швырнула распечатки в лицо. Сказала, чтобы я проваливал и передал вам, что она не дура. Что вы её не купите.

Я сжала телефон так, что костяшки побелели. Воздух застрял в горле.

— Ты хоть понимаешь, что ты наделал, идиот?

— Я не виноват! Я удалял переписку, но она... Она хитрая, эта Ленка. Я не знал...