Мама сделала вид, что поверила. Но она знала. Знала о моих заморочках, о поролоновых вставках, которые я подшивала в лифчики, о том, как подолгу задерживаюсь в ванной, разглядывая в зеркале своё плоское, мальчишеское тело.

В тот вечер я соорудила настоящий шедевр. Лифчик на два размера больше, туго набитый ватой. Сверху — платье, которое скрывало этот обман красивыми складками. Я смотрела на себя в зеркало и впервые в жизни нравилась себе.

Копна рыжих волос, распущенных по плечам. Идеальная талия — вот этим природа меня не обделила. Длинные ноги на каблуках. И... грудь. У меня была грудь! Не эти жалкие бугорки, а настоящая, женская, красивая грудь.

В тот вечер я чувствовала себя королевой бала.

И когда Сергей Меньшов, первый красавчик школы, кумир всех девчонок и моя тайная любовь с пятого класса, пригласил меня на медляк, я чуть не умерла от счастья.

— Лиля, ты сегодня такая... — он взял меня за руку и повёл в центр зала. — Такая необычная.

Я улыбалась и молчала, боясь спугнуть это чудо. Он кружил меня по залу, шептал на ухо комплименты, гладил по спине. А когда увлёк за огромный фикус в рекреации на втором этаже, я и не думала сопротивляться.

— Пойдём, тут никто не увидит, — шепнул он, и его дыхание обожгло шею.

Он целовал меня, прижимал к холодной стене, и его руки... Его руки скользнули по спине, нащупали молнию. Я замерла в сладком предвкушении. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всей школе.

Сейчас. Сейчас случится то, о чём я так долго мечтала.

Потом он расстегнул застёжку лифчика.

И два комка ваты беззвучно вывалились к моим ногам.

Я смотрела на них, белые, пушистые, такие нелепые на школьном кафеле, и не верила своим глазам. В ушах зашумело, перед глазами поплыли цветные пятна.

— И чё? — заржал Сергей, вертя мой лифчик над головой, словно трофей. — Ты реально думала, что никто не заметит? Вот дура, Лилька! На твои прыщики точно лифан не нужен!

— Отдай... — прошипела я, делая шаг вперёд.

Он отступил, продолжая ржать, и я видела, как в его глазах пляшут весёлые бесенята. Для него это была просто шутка. Просто способ развлечься на скучном выпускном.

— Тебе зачем? Тут размер на двойку минимум. Пойду лучше Наташке отдам. А тебе можно и пластырем залепить!

Что было дальше, я помню плохо. Какая-то пелена застилала глаза — красная, яростная. Помню только, как вцепилась ногтями в его наглую, ухмыляющуюся рожу. Помню его визг — тонкий, почти бабий. Помню, как нас растаскивали. Помню, как кто-то кричал: «Да она психопатка!»

И помню, как уходила домой с позором, пока остальные встречали рассвет.

Мама тогда ничего не сказала. Только обняла крепко-крепко и долго гладила по голове, пока я рыдала, уткнувшись ей в плечо.

А наутро я пошла в магазин и купила себе самый обычный лифчик. Самого обычного размера. Самого обычного бежевого цвета. И больше никогда не пыталась притворяться кем-то другим.

До сегодняшнего дня.

-----

Я сидела на корточках, прижимаясь лбом к коленям, и тихонько раскачивалась. Воспоминание о том дне всё ещё жгло калёным железом, хотя прошло уже шесть лет.

Серёга Меньшов давно женился на какой-то Наташке. У него уже двое детей, свой бизнес, и он, наверное, даже не вспоминает тот дурацкий выпускной.

А я вспоминаю.

Каждую ночь, когда снимаю лифчик и вижу в зеркале своё плоское тело. Каждое утро, когда надеваю водолазку под горло, чтобы никто не догадался. Каждый раз, когда смотрю на парней и отвожу взгляд, потому что боюсь, что они увидят — увидят ту самую дуру с ватой в лифчике.

С тех пор я поклялась себе: пока у меня не будет настоящей груди — ни одного мужика. Ни за что. Ни под каким предлогом. Никаких отношений, никаких свиданий, никаких поцелуев. Только учёба, только работа, только копилка, только мечта.

В институте было проще. Никто не знал, какая я там, под одеждой. Никто не видел моих «жабр» — так я называла свои жалкие бугорки, которые приходилось прятать. Я носила свободные кофты, широкие джинсы и отрастила челку, за которой можно было спрятаться от всего мира.

Парни обращали на меня внимание. Наверное, потому что лицо у меня было ничего, и волосы — моя гордость, моё единственное оружие — густые, рыжие, длинные. Но стоило им подойти чуть ближе, чем позволяли приличия, как я тут же возводила стену. Ледяную, высокую, неприступную.

«У меня парень есть», — врала я. «Я очень занята учёбой», — врала я. «Мне нужно домой, мама ждёт», — врала я.

Они отставали. Находили себе других — тех, у кого под кофтами было что показать. А я оставалась одна и по ночам рыдала в подушку от жалости к себе.

К двадцати двум годам я умудрилась окончить институт с красным дипломом и девственностью в комплекте. Рекорд, достойный книги рекордов Гиннеса. Прямо хоть в музей выставляй таких уникумов — «Лилия Кудрякова, двадцать два года, нецелованная и нетисканная, экспонат номер один».

Но внутри меня жила мечта. Она горела ярким пламенем, согревая в минуты отчаяния. Я заработаю деньги. Я сделаю операцию. У меня будет нормальная, красивая грудь. И тогда... Тогда я наверстаю всё упущенное. Тогда я оторвусь по полной. Тогда я докажу всем этим Серёжам Меньшовым, что я не дура. Я красивая. Я достойна любви.

Сразу после института я устроилась в ближайшую школу — социальным педагогом. Работать с детьми, помогать им решать проблемы — это было то, что я умела и любила. Но когда я увидела цифру в своей первой расчётной квитанции, меня накрыло холодной волной отчаяния.

Восемнадцать тысяч.

Восемнадцать тысяч рублей в месяц за то, чтобы выслушивать чужие проблемы, разбирать семейные конфликты, вытаскивать подростков из плохих компаний.

По моим расчётам, с такой зарплатой я соберу нужную сумму года через два. Если не есть, не пить, не покупать одежду и жить с мамой на всём готовом.

— Доченька, ну ничего, — утешала меня мама, когда я в очередной раз рыдала на кухне, зажимая в руке квитанцию. — Прорвёмся. Ты у меня умница, красавица. Не в этом счастье.

— А в чём, мам? — всхлипывала я. — В чём тогда счастье, если я даже нормальной женщиной себя чувствовать не могу?

Мама вздыхала, гладила меня по голове и замолкала. Она не знала ответа.

Я решила для себя: следующее лето — последний рубеж. Если к следующему отпуску я не соберу нужную сумму, то... Что тогда, я не знала. Боялась даже думать. Просто задвигала эти мысли в самый дальний угол и продолжала откладывать каждую свободную копейку.

Я устроилась на вечернюю подработку — мыла полы в офисе после основной работы. Потом ещё и посуду в кафе по выходным. Денег стало чуть больше, но цена была высокой — я почти перестала спать, превратилась в тень, вечно злую и уставшую.

Но цель приближалась. Медленно, но верно.

А потом цены в клинике подскочили.

Я зашла на сайт, чтобы в очередной раз полюбоваться на фотографии счастливых девушек «до» и «после», и обомлела. Нужная мне сумма выросла на треть. Моя копилка, которую я так старательно наполняла, снова оказалась почти пустой по сравнению с заветной цифрой.

Я сидела перед компьютером и смотрела на экран, не веря своим глазам. Час. Два. Три. А потом вскочила, натянула куртку и побежала в банк.

— Кредит? — переспросила операционистка, молодая девица с идеальным маникюром и скучающим взглядом. — Для каких целей?

— Для медицинских, — буркнула я, протягивая ей справку о доходах.

— А конкретнее?

— Операция, — выдавила я, чувствуя, как краснеют щёки.

— Какая именно? — девица оживилась, в глазах загорелся нездоровый интерес.

Я молчала, глядя в стену.

— Маммопластика? — догадалась она и тут же хихикнула. — Ну, вы знаете, такие кредиты мы одобряем редко. Это же не жизненно необходимая операция, а так... косметическая прихоть.

Я встала, забрала свои документы и вышла, не сказав ни слова.

На улице меня вырвало. Прямо у входа в банк, под осенним холодным дождём, меня вывернуло наизнанку — то ли от отчаяния, то ли от унижения, то ли от трёх чашек кофе натощак.