Я стояла у окна в своей комнате и смотрела, как за стеклом искрится снег. Мама ушла к соседке ещё час назад — я попросила её не провожать, сказала, что такси уже ждёт. На самом деле такси должно было приехать только через полчаса, но мне нужно было побыть одной.

Собраться с мыслями. С силами. С духом.

Я подошла к зеркалу и долго смотрела на своё отражение. На гладкую кожу, на рыжие волосы, на тонкие ключицы, выступающие из-под махрового халата. И на грудь, которую я так ненавидела и прятала все эти годы.

— Прощай, — прошептала я, касаясь пальцами своей кожи. — Больше я тебя не увижу.

Телефон завибрировал на столе. Я метнулась к нему, надеясь увидеть сообщение от Олега.

Но это была просто мама: «Доченька, удачи! Я люблю тебя».

Я выдохнула, чувствуя, как щиплет в носу. Написала ответ: «Спасибо, мам. Скоро вернусь».

Олег молчал. Он вообще редко писал первым в последнее время — говорил, что надо быть осторожнее, что Катя может увидеть. Я понимала, но каждое утро просыпалась с надеждой найти от него хоть строчку.

Сегодня надежда не оправдалась.

В такси я сидела молча, глядя в окно. Город проносился мимо — заснеженные улицы, нарядные витрины, редкие прохожие с пакетами и сумками. Я сжимала телефон в руке и каждые пять минут проверяла экран.

Ничего.

Написать самой? Мы договаривались, что в праздники будем осторожнее, что я не пишу первой, если он сам не объявится. Но я так хотела услышать его голос. Хотя бы пару слов.

Я открыла чат и набрала: «Очень скучаю. Как ты?»

Отправила и сразу пожалела.

Клиника встретила меня стерильной тишиной и запахом дезинфекции.

— Кудрякова Лилия? — медсестра сверилась с планшетом. — Проходите, вас ждут.

Меня проводили в палату — светлую, чистую, с окном во всю стену. За окном был виден заснеженный парк, и от этого почему-то становилось спокойнее.

— Переодевайтесь, — медсестра протянула мне больничную рубашку. — Через час придёт анестезиолог, потом хирург. Операция назначена на два.

— Спасибо, — кивнула я, принимая рубашку.

Она вышла, а я осталась одна. Разделась, натянула эту смешную рубашку с завязками на спине и снова подошла к окну. Снег всё падал — крупными, красивыми хлопьями.

Телефон молчал.

Я проверила ещё раз. Ничего.

Написала снова: «Ты где? Я волнуюсь. Всё хорошо?»

Ответ пришёл через пять минут. Короткий, холодный.

«Лиля, мы же договаривались. Я с семьёй. Не пиши мне, когда я не отвечаю».

У меня внутри всё оборвалось.

«Прости, — набрала я дрожащими пальцами. — Просто хотела услышать твой голос».

«Я позвоню, когда смогу. Не пиши больше сегодня».

И всё.

Я смотрела на экран и чувствовала, как по щекам текут слёзы. Глупая. Какая же я глупая. Он там, с семьёй, с женой, с детьми. А я здесь, одна, перед операцией, и умоляю его о капле внимания.

Я стёрла всю переписку и убрала телефон в тумбочку.

Хватит. Не буду больше писать. Буду умницей. Буду ждать, как он просит.

Но внутри всё равно ныло — противно, тоскливо, безнадёжно.

— Лилия? — в палату вошёл анестезиолог — молодой парень в очках, с доброй улыбкой. — Не боитесь?

— Боюсь, — честно призналась я. — Но очень хочу.

— Это правильно, — кивнул он. — Желание — половина успеха.

Он всё подробно объяснял, успокаивал, терпеливо отвечал на все мои вопросы. Через полчаса пришёл хирург — лысоватый мужчина с умными глазами и спокойными движениями. Я уже общалась с ним несколько раз на предварительных консультациях, поэтому внутри воцарилось какое-то спокойствие и уверенность, что всё будет хорошо.

— Ну что, Лилия, готовы? — спросил он.

— Готова, — ответила я.

— Тогда поехали.

Операционная была залита ярким светом. Холодный металл инструментов, сосредоточенные лица медсестёр, тихая музыка откуда-то из динамиков.

— Считайте до десяти, Лилия, — сказал анестезиолог, вводя что-то в катетер.

— Раз, два, три... — я закрыла глаза.

Четыре, пять, шесть...

Семь...

Тьма.

Очнулась я от дикой боли.

Грудь горела огнём, каждое движение отдавалось пульсирующей агонией. Я застонала и попыталась пошевелиться, но тело не слушалось, будто налитое свинцом.

— Тише, тише, — рядом сразу появилась медсестра. — Операция прошла успешно. Всё хорошо.

— Сколько времени? — прохрипела я. Голос прозвучал будто не мой.

— Вечер. Вы проспали почти шесть часов.

Я попыталась улыбнуться, но даже это движение отдалось болью в груди.

— Можно посмотреть?

— Нет, — покачала головой медсестра. — Сейчас нельзя. Завтра, когда перевязку будем делать.

Я закрыла глаза и выдохнула. Свершилось. Я это сделала.

Потом, когда боль немного отпустила, я вспомнила про телефон. Попросила медсестру принести его из тумбочки. Экран горел уведомлениями. Я открыла сообщения, надеясь увидеть хоть строчку от него.

Там было пусто.

Ни одного сообщения. Ни «как ты?», ни «скучаю». Ничего.

Я в мыслях прокрутила наши последние разговоры, его холодный ответ, моё «прости». И тишина.

Написать ещё раз? Потребовать ответа?

Нет. Хватит. Я и так уже перегнула. Он злится. Он сказал не писать.

Я убрала телефон и закрыла глаза. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с болью и обидой.

Глупая девчонка.

Но когда через час телефон всё же завибрировал, я схватила его с такой скоростью, на которую только была способна в этот момент, будто от этого зависела моя жизнь.

Сообщение от Олега: «Как ты?»

Я выдохнула. С облегчением, с благодарностью, с надеждой.

«Всё хорошо, — написала я. — Прости меня за сегодняшнее. Я больше не буду писать первой, обещаю».

«Ладно, — ответил он. — Я позвоню, когда вернусь».

И всё. Коротко. Сухо. Без нежностей.

Но я всё равно улыбалась, сжимая телефон в ладони, несмотря на боль. Он написал. Он вспомнил.

Следующие дни тянулись бесконечно долго.

Первое время грудь болела, ныла, тянула — я пила обезболивающие и считала часы до того момента, когда можно будет встать и нормально походить по комнате. Компрессионное бельё стало моей второй кожей — я носила его круглосуточно, снимая только для того, чтобы принять душ и обработать швы.

Мама ухаживала за мной, как за маленькой. Носила бульоны, гладила по голове и шептала, что всё будет хорошо.

— Ты у меня самая красивая, — говорила она. — И до операции была красивая, и после будешь.

Я улыбалась ей сквозь боль и думала об Олеге.

Он звонил редко. Всегда коротко, всегда будто между делом. Спрашивал, как я, и исчезал до следующего раза. Я не обижалась — мы договорились, что он с семьёй, что надо быть осторожными. Но внутри всё равно ныло от того, как мало ему нужно моего голоса.

— Скучаю, — шептала я в трубку. — Я тоже, — отвечал он. — Скоро увидимся.

И я ждала. Считала дни до встречи, до момента, когда сниму это ненавистное бельё и смогу наконец стать для него настоящей женщиной.

Через четыре недели я поехала на контрольный осмотр.

Хирург осмотрел швы, пощупал, покивал и остался доволен.

— Всё отлично, Лилия, — сказал он. — Заживление идёт хорошо. Компрессионное бельё пока носите, но теперь можете снимать его на ночь. И никаких нагрузок ещё месяц. Полноценно оцените результат через полгода.

Я кивнула, с трудом сдерживая улыбку.

— А... — я замялась. — А можно уже... ну, вести полноценную жизнь?

Хирург усмехнулся, поняв без слов.

— Если осторожно — можно. Но без фанатизма. Слушайте своё тело.

Я вышла из клиники на ватных ногах. Казалось, что на улице уже чувствовалось приближение весны. Я глубоко вдохнула влажный воздух и улыбнулась.

Новая жизнь началась.

В офис я пришла раньше остальных.