Он кивнул.

— Большего я и не прошу.

Через неделю мы расписались в ЗАГСе.

Тихо, без гостей, без свидетелей. Только мы, паспорта и равнодушная женщина в синем костюме, которая поставила штампы и пожелала нам счастья.

Я смотрела на кольцо на своём пальце и думала о том, что это начало новой жизни. Или конец старой. Я ещё не решила.

Вечером мы вернулись в дом. Анна Сергеевна приготовила ужин, накрыла стол в гостиной. Мы сидели, ели, говорили о пустяках. Будто ничего не случилось. Будто это обычный семейный вечер.

Когда я поднималась в свою комнату, Лисовский остановил меня.

— Лилия, — сказал он. — Несмотря на то, что мы теперь муж и жена, я не настаиваю на близости. Ты можешь спать в своей комнате. Всё, как раньше.

Я посмотрела на него. В его глазах была усталость и доброта. Странная, необъяснимая доброта к женщине, которая разрушила его жизнь.

— Спасибо, — прошептала я.

— И ещё, — добавил он. — Если однажды захочешь уйти — уйдёшь. Я не держу. Но дверь всегда открыта.

Я кивнула и поднялась к себе.

В комнате я долго сидела на кровати, глядя на кольцо. Тонкий ободок из белого золота, который должен был символизировать вечность. Вечность с человеком, которого я не любила.

Но, может, это и не нужно. Может, достаточно того, что он меня не ненавидит. Что готов заботиться. Что даёт мне шанс начать всё сначала.

Я легла и закрыла глаза.

Завтра начнётся новая жизнь.

Одиннадцать лет.

Я прожила в этом доме одиннадцать лет. Иногда мне казалось, что время здесь течёт иначе — медленно, тягуче, как патока. А иногда — что пролетело мгновение, одно короткое мгновение между той кровавой ночью и сегодняшним днём.

Я перестала считать дни. Перестала ждать. Перестала надеяться.

Лисовский был идеальным мужем для меня. Обеспечивал мою жизнь и не лез под кожу. Он никогда и ни в чём меня не ограничивал. Ни в покупках, ни в действиях.

Жизнь превратилась в череду красивых, пустых декораций. Дорогая одежда, которую я меняла каждый сезон. Косметолог, фитнес-тренер, массажист — люди, которые заботились о моём теле, потому что больше заботиться было некому. Рестораны, вечеринки, светские мероприятия — места, где я появлялась, чтобы меня видели. Чтобы все знали: Лилия Лисовская жива, здорова и по-прежнему чертовски хороша.

О мужчинах я думала с брезгливостью.

Они были инструментами. Способом убить время, получить удовольствие, иногда — решить какие-то вопросы. Я выбирала их как картинки: красивых — для удовольствия, богатых — чтобы не мелочиться, глупых — чтобы не доставали разговорами. Они сменяли друг друга, и я даже не запоминала имён. Зачем? Всё равно через месяц, через два, через три — они надоедали. Я находила повод расстаться, выставляла за дверь и забывала. Как забывают вчерашний обед.

Ни один из них не стоил того, чтобы оставлять в памяти.

Ни один из них не стоил того, чтобы открывать сердце.

Сердце давно превратилось в кусок льда. И я не собиралась его отогревать.

Лисовский жил своей жизнью.

Мы были соседями по дому, не больше. Завтракали иногда вместе, ужинали реже. Он говорил о работе, я слушала вполуха. Он спрашивал, как у меня дела, я отвечала: «Нормально». Этого было достаточно.

Я знала, что он всё ещё любит Наталью. Это читалось в его взгляде, когда он смотрел на её фотографии. Это слышалось в его голосе, когда он рассказывал о сыне. Это чувствовалось в каждом его жесте, в каждом вздохе.

Меня это не трогало. Я давно перестала ревновать к мёртвым.

А Павел так и не вернулся. Теперь он жил где-то за границей. Звонил раз в месяц, иногда реже. Разговоры были короткими и холодными. Лисовский после них подолгу сидел в кабинете один. Я не лезла. Не моё дело.

Я научилась не лезть не в своё дело. Это было главным правилом выживания.

Из моей жизни много кто исчез.

Мама умерла через три года после нашей свадьбы. Инсульт. Скорая не успела. Я стояла над её могилой и не чувствовала ничего. Пустота внутри стала моим вечным спутником.

Лисовский держал меня за руку и молчал. Он всегда молчал, когда нужно было молчать.

Маргарита Сергеевна исчезла из моей жизни ещё раньше. После того как её уволили из компании, она пыталась пару раз звонить, но я сбрасывала. Нам не о чем было говорить. Она использовала меня, я использовала её. Мы в расчёте.

Олег Макаров. Я запретила себе думать о нём. Вырезала из памяти, как скальпелем. Все эти годы я не позволяла себе ни одного воспоминания. Ни одного «а что, если». Потому что знала: если я позволю себе хоть раз — рухнет всё, что я с таким трудом построила. Он так и работал в компании. Поэтому там я старалась никогда не появляться.

Моя ледяная крепость. Она была нерушимой. Я проверяла.

Деньги стали моим единственным богом.

Я научилась их считать, приумножать, тратить с умом. Лисовский давал мне столько, сколько я просила. Я просила много. Он не возражал. Наверное, это была его вечная попытка загладить вину перед женщиной, которой он не сделал ничего плохого.

Глупый. Если бы он знал правду...

Но он не знал. И не узнает никогда.

Я научилась улыбаться, когда внутри пусто. Научилась говорить комплименты, когда хотелось плюнуть в лицо. Научилась спать с мужчинами, не чувствуя ничего, кроме лёгкой брезгливости.

Мир был устроен просто: есть те, кто берёт, и те, кого берут. Я выбрала первую роль.

Подруг у меня не было. Женщины меня не любили — слишком красивая, слишком богатая, слишком независимая. Мужчины тоже не любили — слишком холодная, слишком расчётливая, слишком дорогая.

Мне было всё равно. Я привыкла к одиночеству. Оно стало моей второй кожей.

Так прошло одиннадцать лет.

Одиннадцать лет я играла роль жены, которую никто не ждал. Одиннадцать лет я строила из себя ту, кем никогда не хотела быть.

А потом умер Лисовский.

Это случилось в среду. Обычный серый день, каких было много.

Утром мы позавтракали вместе, как иногда делали по средам. Он пил чёрный кофе, листал газету, рассказывал о планах на неделю. Я кивала, ела тост с джемом, думала о своём.

— Вечером буду поздно, — сказал он, вставая из-за стола. — Совещание с партнёрами, потом ужин. Ты не жди.

— Хорошо, — ответила я.

Он ушёл. Я слышала, как заурчал двигатель его машины, как стих звук за окном. Обычное утро обычного дня.

В шесть вечера мне позвонили из больницы.

— Лилия Олеговна? Ваш муж в реанимации. Инфаркт. Приезжайте немедленно.

Я не помню, как добралась до больницы. Всё плыло перед глазами — улицы, светофоры, лица. Я сжимала руль побелевшими пальцами и пыталась дышать. В ушах шумело, сердце колотилось где-то в горле.

В реанимацию меня не пустили. Я сидела на пластиковом стуле в коридоре, смотрела на красную лампу над дверью и ждала. Ждала час, два, три.

Врач вышел около полуночи. Увидел меня, и я всё поняла по его лицу.

— Мы сделали всё возможное, — сказал он. — Соболезную.

Я кивнула. Встала. Пошла к выходу.

Ни слёз, ни истерики. Только пустота. Такая привычная, такая родная пустота. До этого момента мне и самой казалось, что я абсолютно к нему равнодушна. Но стоило ему уйти из жизни, во мне снова поселился страх, что теперь я точно одна. Абсолютно.

Похороны были через три дня.

Я стояла над гробом и смотрела на спокойное, умиротворённое лицо Лисовского. Он выглядел почти счастливым. Наверное, встретился с Натальей. Там, где нет ни лжи, ни боли, ни вины.

Люди подходили, что-то говорили, соболезновали. Я кивала, принимала цветы, делала скорбное лицо. Внутри было пусто.

Павел прилетел на похороны. Я увидела его в толпе — высокий, мрачный, в чёрном костюме, который сидел на нём как влитой. Он почти не смотрел на меня. Только когда все разошлись, подошёл.

— Ты довольна? — спросил он тихо. Голос его дрожал от едва сдерживаемой ярости. — Теперь всё твоё. Ты добилась своего.