— Это не так, — выдохнула она. — Он меня не тащил. Мы вместе решили.

— Ой, правда что ли? — я скривилась. — И что же он тебе наплёл? Про любовь до гроба? Про то, какая ты особенная?

Она сжалась. Хорошо. Правильно. Бойся.

— Он ничего не говорил про наследство, — голос её дрогнул, но она держалась. — И мне всё равно. Я люблю его, а не деньги.

— Дура, — выдохнула я. — Он тебя использует. Ты для него — разменная монета. Женится, получит бабки и свалит обратно в Америку. А ты останешься с разбитым корытом.

Я на секунду замолчала, давая словам осесть.

— Он тебе рассказывал, что у него там пентхаус? Что его там кто-то ждёт?

Она мотнула головой.

— А что он здесь только до того, как получит нследство? Говорил?

Она молчала. И это молчание было красноречивее любых слов.

— Он бабник, Лен. Меняет женщин как перчатки. Я таких видела — вагон. И ни одну из них он не любил. Тебя тоже не полюбит.

Она подняла на меня глаза. В них стояли слёзы, но голос был твёрдым:

— Зачем вы мне это говорите?

— Из жалости, — кивнула я. — Я сама такой была. Дурой, которая верила в сказки. Хочу тебя уберечь.

— Ну да, — она криво усмехнулась. — Бескорыстно, да?

— У меня свои интересы, — легко согласилась я. — Я и не скрываю. У Пашки должок передо мной. Такой, что деньгами не покрыть.

— Насколько я знаю, у тебя тоже, — тихо сказала она.

Я замерла.

— Что?

— Ты его мать погубила, — в её голосе звенела ненависть. — Я знаю. Анна Сергеевна рассказала.

Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри закипает что-то горячее, липкое, страшное.

— Я погубила? — переспросила я тихо. — А то, что твой ненаглядный Павлуша моего ребёнка убил, тебе тоже рассказали?

Она замерла. Побелела. Губы задрожали.

— Что?

— Да. — я вдавливала слова как гвозди. — Одиннадцать лет назад. Нанял отморозков, чтобы меня припугнуть. А они перестарались. И мой ребёнок умер. Так что не надо мне про мать, поняла? Мы в расчёте.

Она молчала. Смотрела на меня широко раскрытыми глазами, и в них плескался ужас.

Я выдохнула. Резко, зло.

— Ладно, хватит. — Я завела машину. — У тебя есть выбор. Остаться с ним и проиграть, когда я докажу, что ваш брак — липа. Или уйти сейчас и получить от меня хорошие отступные. Сколько он тебе обещал? Назови сумму. Я дам в два раза больше.

Она молчала.

— Ну?

— А если не уйду? — спросила она тихо.

— Тогда останешься у разбитого корыта. Я всё равно докажу, что это фикция. И Пашка твой останется с носом. И ты с ним.

Она долго смотрела на меня. Потом странно улыбнулась. Криво, почти жутко.

— Хорошее предложение, — сказала она. — Я подумаю.

Я вглядывалась в её лицо, пытаясь понять, что за этой улыбкой. Но она уже отвернулась к окну.

Всю оставшуюся дорогу мы молчали. Я включила музыку, чтобы не слышать её дыхания. Но краем глаза видела, как она смотрит в темноту за стеклом. И думает.

О чём? Согласится? Или побежит жаловаться Павлуше?

Неважно. Червя сомнения я запустила. Остальное — дело времени.

Я высадила её у дома.

Я смотрела на светящиеся окна и думала о том, что сегодня сделала ещё один шаг к своей цели. Ещё один шаг в этой бесконечной игре.

Телефон завибрировал. Сообщение от Олега: «Тимофей готов. Послезавтра начинает действовать».

Я улыбнулась. Отлично. Значит, завтра у этой маленькой дурочки будет ещё один повод для сомнений.

Пусть выбирает. Пусть мучается. Пусть разрывается между любовью и правдой.

Как когда-то разрывалась я.

В тот вечер я не пошла домой. Высадив Степнову у дома, развернулась и помчала обратно в город. Меня успокаивала только скорость, свобода и секс.

Набрала одному из своих постоянных любовников, которых я использовала, когда было особенно скучно.

Два дня я ждала.

На третий день Олег пришёл с новостями.

— Сработало, — сказал он, довольно потирая руки. — Тимофей вчера подкараулил её после работы. Упал на колени, просил прощения, говорил, что понял свои ошибки, что жить без неё не может.

— И что она?

— Послала его. Сказала, чтобы проваливал. Но он не отстаёт. Будет осаждать по полной программе — цветы, стихи, серенады под окнами.

— Хорошо. — я кивнула. — Пусть работает. Чем больше давления, тем быстрее она сломается.

— А если не сломается?

— Сломается. — я посмотрела в окно, где за стеклом моросил дождь. — Они все ломаются. Просто нужно время.

Олег ушёл, а я осталась одна. Сидела в темноте гостиной и смотрела, как дождь стекает по стеклу.

Где-то там, в городе, металась маленькая дурочка, которая не понимала, что её счастье — иллюзия. Что её любовь — ложь. Что её будущее — призрак.

Я знала это чувство. Я тоже когда-то верила.

И теперь делала всё, чтобы другие прошли через то же, что и я.

Чудовище. Да.

Но чудовищами не рождаются.

Последние дни меня снова преследовала бессонница. До самого утра лежала в своей комнате, смотрела в потолок и прокручивала в голове недавний разговор со Степновой. Эта девчонка оказалась крепче, чем я думала. Не сломалась, не повелась на мои деньги, не побежала жаловаться своему Павлуше.

Хотя... может, и побежала. Может, прямо сейчас они там, за стеной, обсуждают, какая я стерва, и строят планы мести.

Я прислушалась. В доме было тихо. Слишком тихо.

Странно.

Обычно по утрам из их комнаты доносились звуки — смех, возня, этот дурацкий щебет, от которого меня каждый раз передёргивало. А сегодня — тишина.

Я встала, накинула халат и вышла в коридор. Дверь в их спальню была приоткрыта. Я заглянула — пусто. Кровать не заправлена, вещи разбросаны, но главное — никого.

На лестнице послышались шаги. Я обернулась. Анна Сергеевна поднималась с чашкой чая, увидела меня и остановилась.

— Лилия Олеговна, — начала она осторожно. — Вы Леночку не видели?

— Нет, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — А что?

— Да они вчера ещё с Пашей повздорили. Я утром встала, а её комната пустая. Пашенька тоже не ночевал, наверное, на базе своей. Я звоню ему — трубку не берёт.

Я почувствовала, как внутри шевельнулось что-то похожее на... триумф?

Неужели сработало?

— Молодые, глупые. Помирятся, — пожала я плечами. — Не в первый раз.

Анна Сергеевна посмотрела на меня с укором. Она всё понимала. Она всегда всё понимала, эта старая женщина с добрыми глазами и большим сердцем.

— Не надо было вам… — тихо сказала она. — Не надо было говорить ей того, что сказали.

Я усмехнулась.

— А ты откуда знаешь, что я говорила?

— Леночка мне рассказала. Плакала, убивалась. Говорила, что вы ей такое сказали... про Пашеньку... про ребёнка вашего...

Я отвернулась. Смотреть в эти глаза было невыносимо.

— Правду сказала. Только правду.

— Правда правдой, Лилия Олеговна, — вздохнула Анна Сергеевна. — А только больно вы ей сделали. Слишком больно. Для молодой-то девчонки, которая любит...

— Любит? — я резко обернулась. — Что она знает о любви? Она знает, каково это — лежать в луже собственной крови и понимать, что твой ребёнок умирает? Она знает, каково это — звонить любимому человеку, а он бросает трубку, потому что ему важнее жена и дети? Она знает, каково это — одиннадцать лет просыпаться по ночам от кошмаров?

Анна Сергеевна молчала. В её глазах стояли слёзы.

— Я не спорю, — сказала она тихо. — Горя вы хлебнули, Лилия Олеговна, через край. Да только другим от этого не легче. И других не жалеете.

Она развернулась и ушла, оставив меня одну в пустом коридоре.

Я вернулась в комнату и села на кровать.

Значит, сработало. Червя сомнения, который я запустила, дал плоды. Степнова ушла. Павел, судя по всему, где-то заливает горе.

Хорошо. Очень хорошо.

Но почему-то внутри не было радости. Только какая-то глухая, ноющая пустота.