Олег позвонил ближе к обеду.

— Лиля, — затараторил он, даже не поздоровавшись. — У меня отличные новости. Павел сегодня сам не свой, ходит чернее тучи. В курилке все только и говорят, что Ленка от него ушла, представляешь?

— Представляю, — сухо ответила я. — Я же с ней хорошо поговорила.

В трубке повисла пауза.

— Лиля, у нас же план...

— План, — перебила я. — Я знаю, какой у нас план. Но эта девчонка меня бесит. Она смотрит на него так, будто он — центр вселенной. Я хотела увидеть, как погаснет этот взгляд.

— И как? Увидела?

— Увидела.

— И что ты чувствуешь?

Я задумалась. Что я чувствую? Пустоту. Только пустоту.

— Не твоё дело, Олег. Ты лучше скажи, как там наши дела с Даниэллой?

— Всё под контролем, — ответил он, и в голосе снова появились деловые нотки. — Она уже в городе. Ждёт сигнала.

— Хорошо. Пусть пока сидит тихо. Когда Павел устанет страдать, он к ней обязательно вернётся. Времени мало, сроки поджимают. Куда он денется?

— Допустим.

— Так что мой демарш со Степновой, конечно, рискованный, но в целом нам на руку. Чем быстрее он переключится на Даниэллу, тем быстрее мы получим нужные доказательства.

Я молчала, глядя в окно. За стеклом моросил дождь. Серый, тоскливый, бесконечный.

— Лиля? Ты меня слышишь?

— Слышу, — ответила я. — Делай, что должен.

Я отключилась и долго сидела, глядя на дождевые капли, стекающие по стеклу.

Вот она — моя месть. Медленная, холодная, расчётливая. Павел будет раздавлен. Компания и дом достанется мне. Я наконец-то выиграю эту войну.

Почему же так паршиво на душе?

Вечером я спустилась на кухню.

Анна Сергеевна возилась у плиты, готовила ужин. Увидела меня, вздохнула:

— Садитесь, Лилия Олеговна. Сейчас покормлю.

Я села. Смотрела, как она мешает суп, как режет хлеб, как двигается по кухне с привычной грацией человека, который провёл здесь полжизни.

— Анна Сергеевна, — спросила я вдруг. — А вы меня ненавидите?

Она замерла. Медленно повернулась.

— За что, Лилия Олеговна?

— За Наталью. За то, что я сделала.

Она долго молчала. Потом подошла и села напротив.

— Знаете, — сказала она тихо. — Я много лет на вас злилась. Очень много. Думала, будь моя воля — выгнала бы вас поганой метлой. А потом поняла: не моё это дело — судить. Господь рассудит. А нам, живым, прощать надо.

— Прощать?

— А вы как думали? — она посмотрела на меня с какой-то усталой мудростью. — Ненависть — она как камень на шее. Тянет на дно. А вы и так уже на дне, Лилия Олеговна. Я ж вижу.

Я отвернулась.

— Ничего вы не видите.

— Вижу, — твёрдо сказала она. — Вижу одинокую женщину, которая так и не научилась быть счастливой. Которая всю жизнь за что-то борется, а ради чего — сама не знает.

Я встала и вышла, не проронив ни слова.

Её слова застряли в голове, как заноза.

«Одинокая женщина, которая так и не научилась быть счастливой».

Она права. Абсолютно права.

У меня есть всё. Деньги, власть, положение. А счастья нет. И никогда не было.

Ночью мне снова приснился ребёнок.

Тот самый, которого я потеряла одиннадцать лет назад. Он стоял вдалеке, в белом свете, и смотрел на меня. Я пыталась подойти, но ноги не слушались. Расстояние между нами не сокращалось.

— Прости меня, — шептала я. — Прости.

А он молчал. Просто смотрел и молчал.

Я проснулась в холодном поту, когда за окном уже начинало светать. Села на кровати, обхватила колени руками.

Сколько можно? Сколько лет я буду мучиться этим сном?

Может, пора уже остановиться? Прекратить эту войну, которая длится слишком долго? Перестать мстить тем, кто и так уже наказан жизнью?

Я посмотрела на свои руки. Красивые, ухоженные, с идеальным маникюром. Руки убийцы. Руки женщины, которая разрушила семью, погубила ребёнка, сломала жизнь себе и другим.

Только серый рассвет за окном и пустота внутри.

Через два дня Павел привёз Даниэллу в дом.

Я слышала, как хлопнула входная дверь, как зазвучали шаги на лестнице, как её голос — яркий, чужой — заполнил пространство, которое ещё недавно принадлежало Лене.

Я вышла в коридор, якобы случайно.

Они стояли в холле — Павел с чемоданом, Даниэлла с огромной сумкой через плечо. Она была сногсшибательна — длинные ноги, идеальная кожа, грудь, которая, я была уверена, стоила целое состояние. И улыбка — ослепительная, как вспышка.

— О, Лили! — пропела она, увидев меня. — Какая встреча! Павел мне говорил, что он живёт с мачехой, но я не думала...

— Что — не думала? — перебила я.

— Что ты такая... — она сделала паузу, окидывая меня взглядом. — Элегантная. Прямо как с обложки.

Я усмехнулась.

Павел смотрел на нас мрачно. Он явно не испытывал радости от этой встречи.

— Лиля, это Даниэлла, — сказал он сквозь зубы. — Моя... невеста.

— Я догадалась, кто это, — ответила я. — Приятно познакомиться, Даниэлла. Добро пожаловать в наш скромный дом.

Я развернулась и ушла к себе, чувствуя их взгляды на спине.

Всё идёт по плану. Даниэлла на месте. Павел загнан в угол.

Осталось только ждать.

Из окна своей спальни я наблюдала, как они выходят из машины. Она — всегда в облегающих платьях, с идеальной укладкой, с кучей пакетов из модных магазинов. Он — хмурый, взъерошенный, с таким видом, будто его ведут на казнь.

Интересно, он сам понимает, как жалко выглядит?

Вечером за ужином Даниэлла щебетала без умолку. Рассказывала о своей жизни в Штатах, о друзьях, о том, как скучала по Павлу. Я сидела напротив и слушала эту идеальную ложь, и мне хотелось рассмеяться ей в лицо.

Она играла свою роль безупречно. Слишком безупречно. Только я знала цену этому спектаклю.

Павел молчал. Ковырялся в тарелке, не поднимая глаз. На вопросы отвечал односложно, на прикосновения Даниэллы реагировал так, будто его били током.

Бедный мальчик. Он даже не подозревал, что его новая «невеста» уже продала его с потрохами.

— Лилия, — Даниэлла вдруг обратилась ко мне с той особенной интонацией, которую я уже научилась распознавать. — А вы не хотите присоединиться к нам завтра? Мы собирались в торговый центр. Паша обещал купить мне платье.

Я посмотрела на Павла. Он дёрнулся, как от пощёчины.

— Думаю, Лилии Олеговне есть чем заняться, — процедил он сквозь зубы.

— О, я уверена, она найдёт время для семьи, — Даниэлла мило улыбнулась мне. — Мы же теперь одна семья, правда?

Я усмехнулась.

— Посмотрим, дорогая. Посмотрим.

После ужина я поднялась к себе и долго сидела в кресле, глядя в темноту за окном.

Даниэлла делала свою работу. Она втиралась в доверие, записывала разговоры, собирала компромат.

Через пару дней она передала мне первую партию — диктофонные записи, где Павел обсуждает с ней условия их «сделки».

Я слушала его голос — усталый, безжизненный — и чувствовала... что?

Триумф? Удовлетворение?

Нет.

Только глухую, ноющую боль, которая, кажется, стала моим вечным спутником.

Даниэлла освоилась в доме пугающе быстро.

Уже на третий день она чувствовала себя здесь полной хозяйкой. Распоряжалась на кухне, требовала от Анны Сергеевны особые блюда, разбрасывала свои вещи по всей гостиной, занимала ванную на час дольше положенного. Павел молчал. Терпел. Делал вид, что его всё устраивает.

Я видела, как ему тяжело. Видела, как он смотрит на телефон, как вздрагивает при каждом уведомлении. Он ждал вестей от Степновой. А она молчала.

Даниэлла приносила мне отчёты каждый вечер.

Мы встречались в моей комнате, когда дом затихал, а Пашка уезжал погонять перед сном по ночному городу. Она передавала мне диктофон, на котором были записи их разговоров, и маленькие блокноты, куда записывала свои наблюдения.

— Он сегодня опять ей звонил, — шептала она, сверкая глазами. — Я слышала. Стоял в коридоре и умолял её вернуться. Говорил, что любит, что без неё не может, что всё остальное неважно.