Боль накатывала волнами, смывая сознание. Я проваливалась в темноту и выныривала обратно, цеплялась за жизнь, за надежду, за тоненькую ниточку, которая ещё держала меня на этом свете.

— Только не уходи, — шептала я. — Пожалуйста, не уходи. Ты у меня один. Больше никого нет. Только ты.

Малыш затих.

Слишком надолго затих.

Я заплакала. Тихо, безнадёжно, в голос. Слёзы смешивались с кровью, с болью, с отчаянием.

Где-то вдалеке завыла сирена. Я слышала её сквозь пелену боли и забытья, но уже проваливалась в пустоту, теряя связь с реальностью.

— Прости меня, — прошептала я. — Прости.

Сирена приближалась.

А я уходила в темноту.

Я потеряла счёт времени.

Помню только яркий свет фонариков в глаза, быстрые вопросы, на которые я не могла ответить, и руки, которые подхватили меня, переложили на носилки.

— Давление падает! — Кровотечение сильное! — Ребёнок? Слышно сердцебиение?

Голоса сливались в один сплошной гул. Я цеплялась за последнюю ниточку сознания, пытаясь удержаться, пытаясь услышать главное.

— Есть пульс у плода! Слабый, но есть!

Я выдохнула. И провалилась в темноту.

Очнулась в больнице.

Белый потолок, белые стены, резкий запах лекарств. Руки в капельницах, низ живота тупо ноет. Тишина — только пикает какой-то прибор рядом.

Я опустила руку, нащупала живот.

Он был меньше. Гораздо меньше. Пустой. Плоский.

Я закричала.

В палату вбежала медсестра, за ней врач. Я билась на кровати, срывая капельницы, пытаясь встать, пытаясь понять, что случилось с моим ребёнком.

— Где мой ребёнок?! — орала я. — Что вы сделали с моим ребёнком?!

— Лилия Олеговна, послушайте меня, — врач говорил спокойно, но в глазах его было что-то такое... сочувствующее, что мне стало ещё страшнее. — У вас были преждевременные роды. Ребёнок родился, но... он очень слабый. Сейчас им занимаются реаниматологи.

— Родился? — я замерла. — Он жив?

— Жив, — кивнул врач. — Но состояние крайне тяжёлое. Мы делаем всё возможное.

Я схватила его за руку.

— Можно мне к нему? Пожалуйста! Я должна его увидеть!

— Не сейчас, — покачал он головой. — Сначала вы сами должны прийти в себя. У вас сильная кровопотеря. Вам нужно лежать и набираться сил.

— Я не могу лежать, когда мой ребёнок...

— Лилия Олеговна! — перебил он жёстко. — Если вы не будете слушаться врачей, вы себе только навредите. И ребёнку не поможете. Лежите смирно.

Я откинулась на подушку и закрыла глаза.

Слёзы текли по щекам, но я даже не замечала.

Мой ребёнок родился. Слишком рано. Он борется за жизнь там, в реанимации, а я лежу здесь и ничего не могу сделать.

Через час пришла медсестра. Молодая, с добрым лицом, с сочувствием в глазах.

— Как вы? — спросила она тихо.

— Ребёнок? — только и смогла выдохнуть я.

Она отвела взгляд.

— Скажите мне! — я схватила её за руку. — Пожалуйста!

— Мне очень жаль, — прошептала она. — Ваш малыш... Слишком слабенький был. Слишком рано родился. Мы ничего не смогли сделать.

Мир рухнул.

Я не кричала. Не плакала. Просто сидела и смотрела в одну точку, чувствуя, как внутри разверзается бездна. Чёрная, бесконечная, бездонная.

— Вы как? — медсестра испугалась моей тишины. — Позвать доктора?

— Нет, — сказала я безжизненно. — Выйдите. Пожалуйста.

Она вышла.

А я осталась одна.

С пустым животом. С пустыми руками. С пустой душой.

Моего ребёнка больше нет.

Того, ради которого я всё это затеяла. Того, кто толкался внутри, давал силы жить дальше. Того, кого я убила своим страхом, своей истерикой, своей открытой дверью.

Я не заметила, как слёзы потекли по щекам. Тихо, беззвучно, просто вода, в которой растворялась моя жизнь.

Я убила своего ребёнка.

Нет, не те трое. Не Павел, который их нанял. Не Олег, который бросил. Я. Я сама.

Если бы я закрыла дверь. Если бы не впустила их. Если бы не пошла к Наталье. Если бы не начала эту игру. Если бы не поверила Олегу. Если бы...

Слишком много «если бы». Слишком поздно.

Я легла на бок, подтянула колени к груди и завыла. Тихо, в подушку, чтобы никто не слышал.

Прости меня, малыш. Прости, что не уберегла. Прости, что выбрала не того мужчину. Прости, что продала душу за деньги, которые теперь не нужны.

Прости.

Я не знаю, сколько дней прошло после того, как мой ребёнок умер. Это была девочка. Моя дочка. Я даже имя ей не выбрала. Хотела чтоб сюрприз был. Всегда на УЗИ просила не говорить пол… А теперь её нет. И у неё нет даже имени.

В палате не было окон, только белые стены, белый потолок и тусклый свет ламп, который горел круглосуточно, не давая понять, день сейчас или ночь. Я лежала на кровати, смотрела в одну точку и считала трещины на потолке. Потом сбивалась и начинала заново. Потом снова сбивалась.

Ко мне приходили врачи. Что-то говорили, проверяли капельницы, смотрели карточку. Я не реагировала. Медсёстры приносили еду, ставили на тумбочку, уносили нетронутой. Я не чувствовала голода. Не чувствовала жажды. Не чувствовала ничего.

Иногда я проваливалась в сон — тяжёлый, чёрный. Иногда просыпалась от того, что машинально тянула руку к животу — и натыкалась на пустоту. Плоский, чужой, ненавистный живот. Пустой.

Там, где ещё недавно билась маленькая жизнь, теперь была только пустота.

Я перестала плакать на второй день. Слёзы кончились. Внутри было сухо и пусто, как в выжженной пустыне. Иногда мне казалось, что я умерла вместе с ним. Что это тело просто существует по инерции, а настоящая я — там, где-то в темноте, вместе с моим малышом.

На третий или четвёртый день — я уже потеряла счёт времени — вошла медсестра.

— Лилия Олеговна, к вам посетитель, — сказала она. — Пустить?

Я не ответила. Мне было всё равно.

В палату вошёл Лисовский.

Я увидела его и замерла. Он выглядел ужасно — бледный, осунувшийся, с красными глазами и тёмными кругами под ними. Небритый, нечёсаный, в мятой рубашке — не тот уверенный начальник, которого я знала. Просто несчастный мужчина, потерявший всё.

— Лилия, — сказал он тихо. Голос его сел, охрип.

Я отвернулась к стене.

— Зачем вы пришли?

— Узнал, что вы в больнице. — Он подошёл ближе, остановился у кровати. Я слышала его дыхание — тяжёлое, прерывистое.

Я молчала.

— Лилия, — повторил он. — Пожалуйста. Я пришёл не ругаться. Я пришёл... я не знаю зачем. Просто не мог не прийти.

Я повернулась к нему. Посмотрела в глаза. В них была боль. Такая же, как у меня. Может, даже сильнее.

— Мой ребёнок умер, — сказала я безжизненно. Голос прозвучал чуждо, будто не мой. — Сегодня. Или вчера. Я не знаю. Время здесь не имеет значения. Поэтому вы теперь свободны и ничего мне не должны. Ваше пожелание сбылось. Жаль, что не полностью. Я ещё жива.

Он замер. Лицо его дрогнуло, побелело ещё сильнее.

— Господи... — выдохнул он. — Лилия... я не знал. Мне так жаль.

— Жаль? — я усмехнулась. Усмешка вышла кривой, страшной. — Вам жаль? Вы же вчера желали ему смерти. Помните? «Чтоб ты и твой выродок сдохли» — это ведь ваши слова?

Он закрыл глаза. Долго стоял так, с закрытыми глазами, и я видела, как дрожат его губы.

— Я был не в себе, — сказал он тихо. — Наташа... я только что потерял её. Я не думал, что говорил. Простите меня.

— Простить? — я села на кровати, забыв про капельницы. Голова закружилась, но я удержалась. — Вы просите прощения? За что? За то, что прокляли моего ребёнка? Или за то, что ваша жена погибла из-за меня?

Он посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. В глазах его была такая мука, что у меня сжалось сердце.

— Вы не виноваты в её смерти, Лилия. Я знаю. Она сама села за руль. Сама не справилась. Вы просто... оказались тем толчком, который запустил цепочку. Но виноват в этом я.