— Вы? — я не поверила своим ушам.

— Я, — кивнул он. — Если бы я не напился тогда в командировке. Если бы не потерял контроль. Ничего бы этого не было. Наташа была бы жива. Ваш ребёнок был бы жив. Пашка не ненавидел бы весь мир. А вы... вы не лежали бы сейчас здесь.

Он замолчал. Отвернулся к стене, и я увидела, как дрожат его плечи. Он плакал. Этот сильный, уверенный, успешный человек плакал, стоя у моей больничной койки.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри разрывается что-то важное. Последнее, что ещё держало меня на плаву.

— Вы не понимаете, — прошептала я. — Вы ничего не понимаете.

— Чего я не понимаю?

Я закрыла глаза. Сказать? Промолчать? Он берёт вину на себя. Он, которого я обманывала, которому лгала, которого шантажировала. Он просит прощения у меня. Он думает, что это из-за его визита. Что стресс, который он мне устроил, убил моего малыша.

Он не знает про тех троих. Про собственно сына, который их нанял. Про открытую дверь. Про то, как я лежала на полу в луже собственной крови, пока Олег бросал трубку.

— Григорий Андреевич... — начала я.

— Нет, — перебил он, поднимая голову. — Не пытайтесь меня утешить. Я знаю, что натворил. Я ворвался к беременной женщине, кричал, угрожал, проклинал. Я желал вам смерти. Я довёл вас до такого состояния, что вы потеряли ребёнка. Это моя вина.

Он снова закрыл лицо руками. А я сидела и смотрела на него, чувствуя, как внутри всё переворачивается.

Я могла бы сказать правду. Могла снять с него этот груз вины. Могла рассказать про Павла, про трёх отморозков, про Олега, который бросил меня умирать.

Но что это изменит? Наталья не воскреснет. Мой ребёнок не вернётся. Павел всё равно будет ненавидеть меня. А Лисовский... Лисовский хотя бы перестанет себя винить.

— Это не ваша вина, — сказала я тихо.

— Не надо, Лилия. — Он покачал головой. — Я знаю. Я всё знаю.

Я замолчала. Пусть думает так.

Мы сидели молча. Минуту, две, пять. В палате было тихо, только капельница мерно отсчитывала секунды.

— Что теперь будет? — спросила я наконец.

Лисовский поднял на меня глаза. Красные, опухшие, с затравленным выражением.

— Не знаю, — честно ответил он. — Я потерял жену. Вы потеряли ребёнка. У меня остался сын, который меня ненавидит. У вас... у вас хоть кто-то есть?

Я покачала головой.

— Никого, — прошептала я. — Только мама. Но она ещё не знает... ничего не знает.

— Бедная девочка, — сказал он тихо. И в этих словах не было снисхождения. Только горечь и сочувствие.

— Григорий Андреевич, — я посмотрела на него. — Я не могу вернуться на работу. Не могу. Я...

— Оставайтесь здесь, — перебил он. — Лечитесь. Восстанавливайтесь. Я всё оплачу.

— Я не прошу денег...

— А я не предлагаю. Я просто хочу помочь. — Он встал. — Вы не виноваты в том, что случилось, Лилия. Ни в смерти Наташи, ни в смерти вашего ребёнка. Виноват только я. И я постараюсь это исправить. Чем смогу.

Он направился к двери. У порога остановился, обернулся.

— Я приду завтра, — сказал он. — Если позволите.

Я кивнула. Сил говорить не было.

Дверь закрылась. Я осталась одна.

Снова одна. С пустотой внутри и тяжёлым грузом лжи, который теперь придётся нести всю жизнь.

Лисовский сдержал слово. Он приходил каждый день.

Садился на стул у моей кровати, молчал или говорил о каких-то пустяках. О погоде, о новостях, о том, что в офисе без меня стало скучно. Я слушала и кивала, иногда вставляла пару слов. Эти часы стали единственным светлым пятном в бесконечной серости больничных будней.

Он никогда не спрашивал меня о прошлом. Ни о той ночи, ни о ребёнке. Будто ничего этого не было. Будто я просто заболела, и он приходит проведать коллегу.

Я смотрела на него и впервые за долгое время чувствовала что-то, кроме боли. Благодарность. Тёплую, светлую благодарность к этому человеку, который взял на себя чужую вину и чужую боль.

На пятый день его визитов я не выдержала.

— Зачем вы приходите? — спросила я. — Зачем вам это?

Он посмотрел на меня. В глазах его была такая усталость, что мне стало страшно.

— Потому что больше не к кому, — ответил он просто. — Наташи нет. Пашка меня ненавидит. Работа... работа подождёт. А вы... вы единственная, кто понимает, что такое потерять всё.

Я сжала его руку. Впервые за всё время.

— Я не заслуживаю вашей доброты, — прошептала я.

— А кто заслуживает? — ответил он. — Мы просто люди. Ошибаемся, падаем, встаём. Главное — вставать.

Я закрыла глаза. Впервые за долгое время мне стало чуть-чуть легче.

Может, ещё не всё потеряно. Может, из этой тьмы есть выход.

Через неделю меня выписали.

Лисовский приехал за мной сам. Я смотрела в окно на проплывающий мимо город и не узнавала его. Всё было чужим, далёким, нереальным.

— Куда вас везти? — спросил он. — Домой? Или к маме?

Я задумалась. К маме? Что я ей скажу? Как посмотрю в глаза?

— Не знаю, — ответила я. — Наверное, домой.

Он помолчал. Потом сказал тихо:

— Лилия... я знаю, это может звучать странно. Но... переезжайте к нам. В наш дом.

Я замерла.

— Что?

— У нас много места. Я выделю вам отдельную комнату. Будете жить под присмотром, восстанавливаться. Анна Сергеевна — наша няня — она позаботится о вас. Я... я не могу вернуть вам ребёнка, но могу хотя бы попытаться сделать вашу жизнь легче. В такое время вы не должны оставаться в одиночестве.

Я смотрела на него и не верила своим ушам.

— Вы серьёзно?

— Мы уже ответили за свои ошибки, Лилия, — тихо сказал он. — Своей кровью, своим горем. Хватит. Пора начинать жить заново.

Я закрыла глаза. Слёзы текли по щекам, но я даже не пыталась их вытирать.

— Я не знаю, — прошептала я. — Я не знаю, смогу ли я...

— Сможете, — перебил он. — Я в вас верю.

Я кивнула. Потому что слов больше не было.

Дом Лисовского встретил меня тишиной.

Я стояла на пороге, сжимая в руках небольшую сумку с вещами, и не могла заставить себя переступить порог. Тот самый дом, где я впервые увидела Наталью. Где Павел смотрел на меня с нескрываемой ненавистью. Где началась цепочка событий, приведшая к смерти.

— Прошу, — Лисовский открыл дверь шире, пропуская меня вперёд.

Я вошла. Внутри было красиво — очень красиво. Светлые стены, живые цветы, картины на стенах. И всюду — следы Натальи. Её вкус, её тепло, её любовь. Я чувствовала это каждой клеточкой своего тела, и от этого становилось ещё тяжелее.

Из глубины дома появилась Анна Сергеевна. Та самая няня, которая впустила меня тогда, в тот страшный день. Она посмотрела на меня — и я приготовилась к ненависти, к осуждению, к чему угодно.

Но она просто сказала:

— Здравствуйте, Лилия. Проходите, я вам комнату приготовила. Уютную, с окнами в сад.

Я смотрела на неё и не понимала. Она знает, кто я. Знает, что я сделала. Почему она не ненавидит меня?

— Спасибо, — прошептала я.

Анна Сергеевна кивнула и повела меня на второй этаж. Мы остановились у двери в конце коридора. Она открыла её, и я увидела комнату. Светлую, просторную, с большим окном. Кровать с белым бельём, письменный стол, кресло у окна.

— Здесь вам будет хорошо, — сказала Анна Сергеевна. — Тихо, спокойно. Если что-то понадобится — я рядом.

Я вошла, села на кровать. Комната была чужой, но в ней чувствовалась забота. Настоящая, искренняя.

— Спасибо, — повторила я.

Анна Сергеевна кивнула и вышла.

Я осталась одна. Сидела и смотрела в окно на деревья, на небо, на облака. И впервые за долгое время мне стало чуть-чуть легче.

Вечером за ужином я увидела Павла.

Я знала, что этот момент настанет. Знала, что мне придётся смотреть в глаза человеку, который ненавидит меня больше всего на свете. Человеку, который чужими руками убил мою дочь. Знала, что это будет тяжело.