Но я не была готова к той ненависти, которую увидела в его глазах.

Он вошёл на кухню, увидел меня, и лицо его перекосилось. Кулаки сжались сами собой, плечи напряглись, глаза вспыхнули таким огнём, что мне захотелось провалиться сквозь землю.

— Ты? — выдохнул он. Голос его дрожал от ярости. — Что ты здесь делаешь?

— Паша! — одёрнул его Лисовский. — Не смей так разговаривать.

— Пап, ты серьёзно? — Павел смотрел на отца с недоумением и яростью. — Ты привёл в наш дом эту... эту тварь? С которой ты за спиной у мамы...

— Павел! — рявкнул Лисовский, вставая из-за стола. — Прекрати!

— Не прекращу! — закричал Павел. — Ты с ума сошёл! Мама погибла из-за неё! Из-за вас обоих! А ты её сюда притащил! В наш дом!

Я сидела, вжав голову в плечи, и смотрела в тарелку. Каждое слово Павла било наотмашь, и я не могла даже оправдаться. Потому что он был прав. Во всём прав.

— Паша, — Лисовский шагнул к сыну. — Послушай меня.

— Не хочу я слушать! — Павел отступил к двери. Глаза его блестели от слёз — слёз ярости и боли. — Ты предал маму! Ты привёл её сюда! Я ненавижу тебя!

Он развернулся и выбежал из кухни. Через минуту хлопнула входная дверь.

Лисовский стоял, глядя ему вслед. Плечи его опустились, лицо осунулось, будто он разом постарел на десять лет.

— Григорий Андреевич, — начала я. — Может, мне уехать? Я не хочу быть причиной ваших ссор...

— Нет, — перебил он резко. — Ты останешься.

Я подняла глаза. Он смотрел на меня, и в его взгляде была такая решимость, что спорить было бесполезно.

— Он просто не понимает, — сказал Лисовский тише. — Он молодой, глупый, злой. Но пройдёт время, и он поймёт.

— А если не поймёт?

— Поймёт, — повторил он. — Я в него верю.

Я кивнула, хотя внутри всё сжималось от страха.

Павел не вернулся ни вечером, ни ночью.

Лисовский звонил ему, но телефон был отключён. Анна Сергеевна ходила по дому с заплаканными глазами, но молчала. Я сидела в своей комнате и смотрела в окно на луну, которая заливала сад серебристым светом.

Я разрушила эту семью. Своими руками, своими решениями. И даже теперь, когда Лисовский пытается склеить осколки, я только делаю хуже.

Но уехать я не могла. Не потому, что боялась. А потому, что он просил остаться. Единственный человек, который протянул мне руку, когда я тонула.

Я легла на кровать, закрыла глаза и провалилась в тяжёлый, тревожный сон.

Павел не появлялся три дня.

Лисовский метался между домом и работой, постоянно названивал сыну, объездил всех его друзей. Анна Сергеевна не находила себе места, готовила его любимые блюда, которые потом остывали нетронутыми на плите.

Я сидела в своей комнате и чувствовала себя лишней. Чужие стены, чужая жизнь, чужое горе. Я была здесь чужой, и каждую минуту ощущала это кожей.

На третий день вечером Лисовский зашёл ко мне. Вид у него был измученный, глаза провалились, на лице — серая щетина.

— Лилия, — сказал он тихо. — Можно?

Я кивнула, откладывая книгу, которую пыталась читать и не могла сосредоточиться на строчках.

Он сел в кресло у окна, долго молчал, глядя на вечернее солнце.

— Позвонил час назад, — наконец сказал он. — Пашка. Сказал, что жив, что не надо его искать. Что он уехал и не вернётся.

У меня сжалось сердце.

— Куда уехал?

— Не сказал. — Лисовский потёр лицо руками. — Сказал только, что ноги его больше не будет в этом доме. Пока здесь... вы.

Последние слова он произнёс с трудом, и я поняла, какую цену ему пришлось заплатить за решение оставить меня.

— Григорий Андреевич, — я встала, подошла к нему. — Может, мне правда уехать? Я не хочу, чтобы вы теряли сына из-за меня. Я уже нормально себя чувствую. Присмотр больше не нужен…

Он поднял на меня глаза. В них была такая усталость, что мне стало страшно.

— Нет, Лилия. — Голос его прозвучал твёрдо. — Ты останешься. Пашка... он молодой, горячий. Перебесится, остынет и вернётся. А если не вернётся... значит, я и так уже потерял его.

— Но...

— Никаких «но». — Он встал, положил руки мне на плечи. — Я принял решение. Я отвечаю за тебя теперь. И я не брошу тебя, как не бросил бы своего ребёнка.

Я смотрела на него и чувствовала, как по щекам текут слёзы.

— За что вы так со мной? — прошептала я. — Я не заслуживаю...

— Хватит, — перебил он мягко. — Сколько можно себя казнить? Ты наказана уже выше крыши. Пора жить дальше.

Он ушёл, а я осталась стоять у окна, глядя, как закат догорает за деревьями.

Жить дальше. Легко сказать.

Но как жить, когда каждый угол этого дома напоминает о Наталье? Когда я вижу её в каждой вазе с цветами, в каждой картине на стене, в каждой мелочи, которую она выбирала с любовью?

Как жить, когда внутри — пустота, которую ничем не заполнить?

Я не знала ответа. Но выбора у меня не было.

Прошла неделя. Потом другая.

Я медленно приходила в себя и втягивалась в жизнь этого дома. Анна Сергеевна оказалась удивительно тёплой женщиной. Она не задавала лишних вопросов, не осуждала, просто заботилась — кормила, поила чаем, укутывала пледом, когда я засиживалась у окна.

— Ты не думай, что все тебя ненавидят, — сказала она однажды, когда я помогала ей чистить картошку на кухне. — Люди они разные. Кто-то простить может, кто-то нет. Но ты себя не казни.

— Я убила её, Анна Сергеевна, — тихо сказала я. — Если бы не я, она была бы жива.

— Не знаю, дочка, — вздохнула она. — Может, и так. А может, и нет. Господь рассудит. А нам, живым, надо как-то дальше.

Я молчала, глядя, как срезаю шкурку с картофелины. Тонкую, длинную, как моя жизнь, которая всё никак не хотела заканчиваться.

Лисовский возвращался с работы поздно. Иногда мы пили чай на кухне, говорили о пустяках. Он рассказывал о компании, о проблемах, о планах. Я слушала и кивала, чувствуя, как понемногу оттаиваю.

Он никогда не спрашивал меня о прошлом. Ни о ребёнке, ни о той ночи. Будто ничего этого не было. Будто я просто оказалась здесь, и это нормально.

Я смотрела на него и впервые за долгое время чувствовала что-то, кроме боли. Благодарность. Тёплую, светлую благодарность к этому человеку, который взял на себя чужую вину и чужую боль.

Так и жили.

Я в его доме. Он — с призраком жены. Павел — неизвестно где. Три сломанных человека, которые пытались склеить осколки своих жизней.

Через месяц Лисовский пришёл ко мне. Вид у него был странный — решительный и одновременно растерянный.

— Лилия, — сказал он. — Нам нужно поговорить.

Я напряглась.

— Я слушаю.

Он долго молчал, собираясь с мыслями. Потом поднял на меня глаза.

— Я тут подумал... Мы оба потеряли всё. У меня никого не осталось. И у тебя, кажется, тоже.

Я кивнула, не понимая, к чему он клонит.

— Я знаю, что это звучит безумно, — продолжил он. — Но я хочу предложить тебе... выйти за меня замуж.

Я замерла.

— Что?

— Выйти за меня замуж, — повторил он. — Я понимаю, как это странно. После всего, что случилось. Но я много думал. Ты осталась одна. Я остался один. Вместе, может, будет легче. Я обещаю заботиться о тебе. Обещаю, что ты ни в чём не будешь нуждаться. И... может, когда-нибудь мы сможем забыть прошлое. Или хотя бы научиться с ним жить.

— Григорий Андреевич...

— Я всё помню, — перебил он. — Всё, что было. Но прошлого не изменить. А будущее... будущее мы можем попробовать построить. Вместе.

Я закрыла глаза. В голове шумело.

Макаров. Олег. Моя безумная любовь к нему, которая привела к катастрофе. Если я выйду замуж за Лисовского, это будет финальная точка. Окончательный разрыв с прошлым. С ним, с его обещаниями, с его ложью.

— Я согласна, — сказала я тихо.

Лисовский удивлённо поднял брови.

— Правда?

— Правда. — Я посмотрела ему в глаза. — Я не обещаю, что буду хорошей женой. Я не знаю, смогу ли когда-нибудь полюбить вас. Но я обещаю, что буду честной. И что попытаюсь.