— Григорий Андреевич, — шепнула я ему на ухо где-то после шестого бокала. — Может, хватит?

— Лиличка, — он обнял меня за плечи. — Я знаю свою норму. Не волнуйтесь.

Я волновалась. Потому что норма, судя по всему, была уже давно пройдена.

К одиннадцати вечера он еле держался на ногах.

— Пойдёмте, — сказала я твёрдо. — Вам нужно в номер.

Он не спорил. Только кивнул и позволил увести себя из зала. В лифте он прислонился к стене и закрыл глаза.

— Знаете, Лилия, — сказал он вдруг. — Я всю жизнь работал. Думал, что так надо. Что семья никуда не денется. А теперь понимаю: семья — это главное. Всё остальное — пыль.

— Вы правы, — тихо ответила я.

— Наташа ждёт, — бормотал он. — Я ей обещал подарок привезти. Она орхидеи любит. И Пашке... Пашке что-нибудь. Он у меня... хороший парень.

Лифт остановился. Я взяла его под руку и повела по коридору.

— Завтра, — продолжал он. — Завтра пойду и куплю. Обязательно. Чтобы они знали, что я о них думаю.

Я дотащила его до номера, открыла дверь его карточкой, завела внутрь. Он плюхнулся на кровать и тут же закрыл глаза.

— Григорий Андреевич, — позвала я. — Вам помочь раздеться?

— А? — он приоткрыл один глаз. — Не надо. Я сам. Спасибо, Лиличка. Идите спать.

— Завтра разбудить?

— Да, — кивнул он. — Завтра... подарки. Наташе... и Павлу...

Он уже засыпал. Я постояла над ним минуту, глядя на этого сильного, успешного, но такого трогательного в своей заботе о семье человека. Потом выключила свет и вышла.

В коридоре я прислонилась к стене и закрыла глаза.

«Наташе и Павлу», — подумала я. — Даже пьяный, он помнит о них. Даже в забытьи — они первые. Его семья».

А у меня? У меня есть только мама и Олег. И надежда, что когда-нибудь у меня будет так же.

Я пошла к своему номеру, достала ключ-карту, вставила в замок. Зелёный огонёк моргнул — и погас. Я попробовала снова. Тишина.

— Что за... — пробормотала я, пытаясь снова и снова.

Карта не работала.

Я стояла в коридоре перед своей дверью и тупо смотрела на сломанную карточку.

Полоска пластика переломилась ровно посередине — видимо, когда я вставляла её в замок в сотый раз, нажала слишком сильно. Один обломок остался у меня в пальцах, второй, кажется, застрял внутри.

— Твою ж... — выдохнула я, пытаясь подцепить его ногтем.

Бесполезно.

Я оглянулась по сторонам. Коридор был пуст. Где-то вдалеке гудел лифт, но ни одной живой души. На ресепшн спускаться? А там объяснять, что я сломала карточку, просить новую, возвращаться... Минут двадцать, не меньше.

Я устала. Дико, до дрожи в коленях. Ноги гудели после целого дня на каблуках, голова раскалывалась от шума банкета и выпитого вина. Единственное, чего мне хотелось — упасть на кровать и провалиться в сон.

Я посмотрела на дверь номера Григория Андреевича. Она была рядом. Всего в нескольких шагах.

— Да ладно, — пробормотала я себе под нос. — Он же не против. Посплю у него на диване.

Я подошла и постучала. Тишина. Постучала громче. Никакого ответа.

— Григорий Андреевич, — позвала я шёпотом. — Это Лиля. У меня ключ сломался. Можно войти?

Тишина.

Я приложила ухо к двери. Внутри было тихо — ни шагов, ни голоса, ни даже храпа. Только гул кондиционера где-то в стене.

— Чёрт, — выдохнула я.

Достала карточку от его номера. Видимо машинально сунула себе в карман, когда затаскивала пьяного шефа внутрь.

Я заглянула в номер. Горел только ночник у кровати — тот, что я включила, уходя. Григорий Андреевич лежал на кровати в той же позе, в какой я его оставила. Рубашка наполовину выбилась из брюк, одна нога в ботинке, вторая — без. Он спал. Крепко, как человек, который выпил лишнего и теперь не проснётся до утра.

Я подошла ближе.

— Григорий Андреевич, — позвала я громче. — Вы меня слышите?

Никакой реакции. Я потрясла его за плечо. Он только всхрапнул и перевернулся на другой бок.

Безнадёжно.

Я выпрямилась и оглядела номер. Диван. На диване можно посидеть. Или даже прилечь, если постелить что-нибудь. До утра как-нибудь дотяну.

Я уже хотела вернуться в коридор, чтобы всё-таки спуститься на ресепшн, как вдруг мой взгляд упал на его пиджак.

Он висел на спинке стула — дорогой, тёмно-синий, с золотыми запонками. Из внутреннего кармана торчал уголок бумажника.

И тут меня накрыло.

Олег. Махинации. Деньги, которые они с Марго тянут из компании. Риск, которому он себя подвергает каждый день.

Я вспомнила его слова: «Если мы не позаботимся о себе, никто не позаботится. Я делаю это для нас. Для тебя».

Для нас. Для меня.

Он рискует. Он ворует, чтобы у нас было будущее. Чтобы мы могли уехать, начать новую жизнь, купить квартиру, машину.

А если его поймают? Если Лисовский узнает? Если найдут эти левые переводы, эти подставные счета? Олега посадят. На годы. А я останусь одна.

Я смотрела на спящего шефа и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное, липкое, страшное.

Он хороший человек. Он ко мне хорошо относится. Он доверяет мне. Он только что говорил о своей жене, о сыне, о том, как он их любит.

Но Олег... Олег — моя любовь. Моё будущее. Моя надежда.

Я шагнула к стулу.

Пальцы дрожали, когда я доставала бумажник. Внутри были купюры — много, пачка. И кредитные карты. И водительские права с его фотографией.

Я смотрела на это и не могла заставить себя взять деньги.

— Что ты делаешь, Лиля? — прошептала я. — Что ты делаешь?

Голос в голове кричал: «Это неправильно! Он хороший человек!»

Другой голос, тихий, вкрадчивый, шептал: «А Олег? Он для тебя старается. Он рискует. А ты не можешь даже пару тысяч взять?»

Я сунула бумажник обратно.

Отошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу.

За окном была Москва — огромная, чужая, равнодушная. Огни, машины, где-то далеко мигала реклама. А я стояла здесь, в тёплом номере, и решала, стану ли я воровкой.

Вспомнился Олег. Его глаза, когда он говорил о нашем будущем. Его руки, которые так нежно меня обнимали. Его голос, когда он шептал: «Я люблю тебя».

Ради этого можно пойти на всё. Правда?

Я снова подошла к стулу.

На этот раз я не доставала бумажник. Я просто расстегнула пуговицы на своей блузке. Потом сняла её. Потом юбку. Бюстгальтер. Трусы.

Я стояла голая посреди номера и дрожала. Не от холода — от ужаса.

Потом подошла к кровати.

Григорий Андреевич спал. Он даже не пошевелился, когда я легла рядом. Я придвинулась ближе, прижалась к его спине. Он был тёплым, пах одеколоном и вином.

Я лежала и смотрела в потолок, чувствуя, как слёзы текут по щекам.

— Простите меня, — прошептала я. — Простите.

Потом встала, нашла в ванной маленький маникюрный набор. Достала ножницы. Зажмурилась и полоснула по ладони.

Боль была резкой, но я даже не вскрикнула. Только закусила губу до крови.

Кровь потекла по руке, капая на простыни. Я размазала её по ткани, по себе. Легла обратно, прижалась к шефу, испачкав его рубашку.

И закрыла глаза.

Я не спала. Всю ночь я лежала с открытыми глазами, слушая, как он дышит, и думая о том, что утром всё изменится.

Навсегда.

Утром он проснулся первым.

Я почувствовала, как изменилось его дыхание — стало прерывистым, напряжённым. Потом он замер. Весь, каждой клеткой своего тела. А потом резко сел на кровати, сбрасывая одеяло.

— Лилия?! — голос его был хриплым, чужим, испуганным. — Что... что вы здесь делаете?

Я открыла глаза и посмотрела на него. В них стояли слёзы — настоящие, не наигранные. Потому что мне действительно было страшно. Потому что я действительно ненавидела себя за то, что сделала.

— Григорий Андреевич... — прошептала я, натягивая на себя простыню. — Я... я не знаю, как это случилось.

Он смотрел на меня, на кровь на простынях, на мои голые плечи, и лицо его становилось всё белее. Руки его дрожали, когда он провёл ими по лицу, запустил пальцы в волосы, дёрнул так, будто хотел причинить себе боль.