— Боже мой, — выдохнул он. — Боже мой, Лилия... Я... я ничего не помню. Я вчера... я выпил лишнего. Я не мог... я бы никогда...

Он замолчал, уставившись в одну точку на стене. Я видела, как под кожей ходят желваки, как сжимаются и разжимаются кулаки, как он борется сам с собой.

Я молчала. Просто сидела, сжимая простыню у груди, и смотрела на него. В комнате было тихо — только за окном шумела Москва, да где-то в коридоре гудел пылесос уборщицы.

— Это всё я? — спросил он наконец. Голос звучал глухо, будто из глубокого колодца.

Я кивнула. Не смогла заставить себя сказать это вслух.

Он закрыл лицо руками. Плечи его затряслись — беззвучно, страшно. Я никогда не видела, чтобы взрослые мужчины плакали. И от этого зрелища мне стало ещё хуже.

— Господи, — выдохнул он сквозь пальцы. — Господи, что я наделал.

Мы сидели молча. Минуту, две, пять. Я слышала, как тикают часы на тумбочке, как за окном сигналят машины, как где-то далеко играет музыка. Обычное утро огромного города. А здесь, в этом номере, рушились жизни.

— Лилия, — сказал он наконец, поднимая на меня глаза. Красные, опухшие, с затравленным выражением. — Я... я не знаю, как это произошло. Я клянусь вам, я никогда... Я люблю свою жену. Я бы не сделал этого сознательно. Никогда.

— Я знаю, — прошептала я. И это была правда. Я знала.

— Это не оправдание, — продолжил он, будто не слыша меня. — Я выпил, потерял контроль... Это моя вина. Вся вина моя.

Он встал с кровати, пошатнулся, схватился за спинку стула. Подошёл к пиджаку, достал бумажник. Вынул оттуда пачку купюр — всю, какая была — и положил на тумбочку.

— Вот, — сказал он. — Возьмите. Вся наличка, что есть сейчас. Это... это компенсация. За... за всё. По приезду будет ещё. И пожалуйста, Лилия, никому не говорите. Умоляю вас. Это не должно дойти до моей жены. Она этого не переживёт. У неё сердце... Вы же понимаете?

Я смотрела на деньги и чувствовала, как к горлу подступает тошнота. Купюры лежали на полированной поверхности тумбочки и жгли мне глаза.

— Я не хочу ваших денег, — прошептала я. Голос предательски дрогнул. — Вы... вы лишили меня самого важного. А я просто испугалась, что вы уволите меня, если я откажусь... Я не знала, что делать...

— Лилия, пожалуйста. — Он смотрел на меня умоляюще. — Возьмите. Мне будет легче. Я не знаю, как это исправить, но я хотя бы попытаюсь. Пожалуйста.

Я взяла.

Пальцы дрожали так сильно, что купюры чуть не рассыпались по полу. Я сжала их в кулаке, чувствуя, как бумага впивается в ладонь, и поднялась с кровати.

— Отвернитесь, — попросила я. — Я оденусь.

Он послушно отвернулся к окну. Я натягивала одежду дрожащими руками, путалась в пуговицах, чуть не порвала колготки. Каждая секунда длилась вечность. Каждое движение отдавалось болью в груди.

Когда я была готова, он всё ещё стоял у окна, спиной ко мне. Я смотрела на его широкие плечи, на седые волосы на затылке, на руки, сжатые в кулаки, и чувствовала, как меня разрывает на части.

— Я пойду, — сказала я тихо.

Он не обернулся. Только кивнул.

Я вышла в коридор, закрыла за собой дверь и прислонилась к стене. В ушах шумело, перед глазами плыло, ноги подкашивались.

А потом меня вырвало. Прямо на ковровую дорожку, у двери номера. Я стояла на коленях, вытирала рот рукой и плакала. Плакала беззвучно, размазывая по лицу слёзы и сопли, и чувствовала, как вместе с желчью из меня выходит что-то важное. Что-то, что делало меня человеком.

Я только что продала себя.

Ради него. Ради нас. Ради любви.

В свой номер я попала только через час, когда пришла горничная и открыла мне дверь служебной карточкой. Я сидела на краю кровати, смотрела в одну точку и не могла пошевелиться. Телефон молчал. Олег, наверное, ждал вестей, но я не могла ему писать. Не могла думать. Не могла дышать.

В дверь постучали.

Я вздрогнула, вцепилась в край кровати.

— Лилия? Это я. Откройте, пожалуйста.

Голос Лисовского. Я зажмурилась, потом заставила себя встать и открыть дверь. Он стоял на пороге — бледный, осунувшийся, с красными глазами.

— Лилия, — голос его дрогнул. — Простите меня. Если сможете когда-нибудь... простите.

Я подняла на него глаза. В них стояли слёзы — настоящие, мужские, тяжёлые. Он плакал. Этот сильный, успешный, уверенный в себе человек стоял передо мной и плакал.

— Я не знаю, что сказать, — прошептала я. — Я просто... я не знаю.

— Ничего не говорите, — он покачал головой. — Просто... знайте, что я сделаю всё, чтобы загладить свою вину. Всё, что в моих силах. Обещаю вам.

Он развернулся и ушёл, не дожидаясь ответа.

А я закрыла дверь, сползла по ней на пол и завыла. В голос, навзрыд, не сдерживаясь.

Я ненавидела себя. Ненавидела Олега. Ненавидела этот мир, в котором приходится так дорого платить за любовь.

Я уже сделала свой выбор.

В самолёте мы сидели рядом и молчали.

Лисовский смотрел в иллюминатор, я — в спинку переднего кресла. Никто не произнёс ни слова за весь полёт. Только когда самолёт пошёл на посадку, он повернулся ко мне.

— Лилия, — сказал он тихо. — Нам нужно поговорить. Спокойно, без истерик. Я отвезу вас домой, обещаю. Но сначала мы заедем в одно место.

Я молча кивнула. Сил спорить не было.

Ресторан оказался дорогим. Очень дорогим. Полупустой зал, белоснежные скатерти, тяжёлые столовые приборы, официанты с каменными лицами. Я чувствовала себя грязной и чужой среди этой стерильной роскоши.

Лисовский заказал чай. Я сидела напротив и смотрела в стол. Сил поднять глаза не было.

— Лиля, — начал он тихо. — Посмотрите на меня. Пожалуйста.

Я мотнула головой.

Он тяжело вздохнул. Повисла долгая, тягучая пауза.

— Я не знаю, как это вышло, — сказал он наконец. — Я прошу у вас прощения. Это... это не было планом. Вы должны мне верить.

Я молчала.

— Я понимаю, что словами тут не поможешь, — продолжил он. — Но я хочу... я хочу попытаться загладить свою вину. Хотя бы деньгами.

Он достал телефон, несколько раз ткнул в экран.

Мой карман завибрировал. Я машинально достала телефон и посмотрела на экран.

Уведомление от банка. Зачисление на карту.

Я моргнула, прогоняя пелену, и перечитала сумму. Сердце сначала остановилось, а потом рухнуло куда-то вниз, в ледяную пропасть. Сумма была огромной. Нереальной.

— Что это? — спросила я, хотя прекрасно поняла.

— Моральный ущерб, — жёстко сказал Лисовский. — Я знаю, деньгами такое не измерить. Но я хотя бы попытаюсь компенсировать вам... последствия.

Я снова посмотрела на экран. Нолики плясали перед глазами, сливались в одну длинную змею.

Деньги. Столько денег. Я конечно рассчитывала на компенсацию, но не думала, что она будет на столько огромная!

Теперь я точно последняя тварь.

— Зачем? — прошептала я. — Зачем вы это делаете?

— Потому что я не могу вернуть вам то, что отнял, — ответил он. — Но я могу сделать так, чтобы вы ни в чём не нуждались. Хотя бы это.

Я зажала рот рукой и резко встала. Метнулась в сторону туалета, едва не сбив по пути официанта.

В кабинке меня вывернуло наизнанку. Я стояла на коленях перед унитазом, тряслась и смотрела, как вода смывает остатки моего достоинства.

Я последняя тварь. Я взяла деньги за то, чего этот человек никогда не совершал. Я продала свою совесть. За нолики на экране.

Меня снова вывернуло.

Когда я выползла из кабинки и умылась ледяной водой, на меня из зеркала смотрела чужая женщина. Красные глаза, опухшее лицо, размазанная тушь. И в глазах — пустота.

В кармане зажужжал телефон. Я достала. Олег.

Сообщение: «Лиличка, как долетела? Может, сегодня увидимся? Я соскучился».

Я смотрела на это сердечко, и меня разрывало изнутри. Он скучает. Он любит. Он не знает, что я сделала.

Я набрала дрожащими пальцами ответ: «Устала очень. Давай завтра. Прости».