Я раз смеюсь под нос, но смех ломается на полпути. Потому что правда в том, что были годы, когда ни один из нас не думал, что доживёт до тридцати.
А теперь я женюсь через несколько часов.
На Эмме.
Мысль кажется такой прекрасной, что горе поднимается рядом почти мгновенно. Но не горе о том, что я потерял. Горе о версиях нас, которые страдали до того, как мы попали сюда.
Ветер усиливается вокруг, и «Moonchild» мягко нарастает из динамиков Audi позади, пока я наконец залезаю во внутренний карман пиджака.
Майк замирает рядом, когда видит, что я достаю.
Белая маска безмолвно лежит в моей руке, всё ещё в пятнах крови людей, которых я убил. Даже сейчас, после всего, видеть её всё ещё вызывает у меня тошноту. Я смотрю на неё, пока солнечный свет касается её, и внезапно кажется невозможным, что эта вещь когда-то олицетворяла всю мою жизнь. Меня.
Какое-то время я думал, что эта маска была единственной причиной, по которой я выжил. Теперь она просто кажется призраком.
Мои пальцы сжимаются вокруг неё, прежде чем я достаю зажигалку из кармана. Ветер борется со мной дважды, прежде чем пламя наконец загорается. Оранжевый свет мерцает на маске, и на один застывший момент кажется, будто весь мир задерживает дыхание вместе со мной.
Затем я подношу пламя к краю. Огонь вспыхивает медленно сначала. Затем пламя быстро распространяется по белой поверхности, оранжевое и золотое пожирает её, дым поднимается к закатному небу. Жар касается моих костяшек, пепел начинает подниматься в воздух вокруг, над скалами, как почерневший снег.
Я не могу перестать смотреть на то, как она горит. На то, как эта версия меня наконец умирает в моих руках. И где-то глубоко в огне, дыме и памяти я снова вижу Адриану. И несмотря ни на что…
Несмотря на всю боль. Всю ярость. И все вещи, которые мы делали друг другу, отчаянно пытаясь выжить…
Она всё равно спасла нас.
Если бы она не сделала этого, мой лучший друг не стоял бы сейчас рядом со мной. Слеза скатывается по моему лицу до того, как я осознаю, что плачу. Этот узел расширяется, и затем я вспоминаю, что Эмма говорила мне о том, как держаться за боль и как она может съедать тебя изнутри, если позволить. Я больше не держусь за неё. Мои губы приоткрываются, слова пробиваются сквозь травму и печаль, отчаянно желая наконец вырваться на свободу после всего этого времени.
«Я прощаю тебя», — шепчу я. Слова исчезают в ветре. И внезапно кажется, будто что-то внутри моей груди открывается впервые. Узел… ослабевает. Ощущение настолько сильное, что я резко вдыхаю. Пламя начинает схлопываться внутрь, пожирая последние хрупкие остатки маски, пепел уносится к морю, как похороны целой жизни.
Затем я отпускаю.
Горящие остатки падают с края скалы и исчезают в бушующем океане внизу.
Майк обнимает меня после этого. Его руки обхватывают меня так сильно, что выбивают дыхание, и в ту секунду, когда я прижимаюсь к нему в ответ, мы оба разваливаемся на части окончательно. Но это не похоже на горе прошлого или безнадёжность. Нет, это похоже на любовь и облегчение.
Я прячу лицо у его плеча, пока слёзы свободно текут по моему лицу, и я чувствую, как он тоже плачет, его руки сжимают заднюю часть моего пиджака, пока океанский ветер воет вокруг и последний пепел исчезает в темнеющем небе.
Годами мы думали, что эта история закончится нашей смертью. Вместо этого солнце продолжает садиться.
К тому времени, как мы добираемся до дома моих родителей, солнце начинает свой финальный спуск к горизонту. Я поправляю галстук, почти не думая, хотя ему больше не нужна поправка. Ничто во мне не нуждается в исправлении сегодня вечером.
Майк идёт рядом в тишине, но теперь это комфортная тишина после того, как мы только что развалились вместе.
Впереди пристань увешана гирляндами, покачивающимися на океанском ветерке, и в самом её конце я вижу Нову, бегущую вперёд, уши насторожены, хвост виляет. Мы движемся вместе к концу пристани, и я чувствую своё сердцебиение с каждым шагом, медленнее и громче одновременно.
Хизер первой достигает меня, ярко улыбаясь. А затем она наклоняется и быстро целует меня в щёку, её руки на мгновение сжимают мою руку, будто она пытается сказать всё без слов. Затем она отступает, глаза уже наполняются слезами. И я смотрю мимо неё.
Вот тогда я вижу Эмму.
Всё внутри меня замирает самым простым и полным образом.
Она в начале пристани, где свет гирлянд собирается ярче всего. Её платье движется с ветром в мягком, живом движении. Лиф сидит на ней так, что мои мысли на очень краткий момент перестают функционировать в любом ответственном качестве.
Когда её глаза находят мои, весь мир сжимается до одной линии взгляда. Она улыбается, и я чувствую, как моё сердце внезапно начинает биться быстрее. За ней я вижу её родителей. Джессику и Энтони Истон. Они начинают путь вместе, каждый держит её за руку. Она всегда была похожа на них обоих. Её мать имеет ту же форму лица, но с нежными зелёными глазами. Её отец имеет глаза, до боли знакомые. Глаза Эммы. У них обоих более светлые каштановые волосы, теперь контрастирующие с тёмно-каштановыми волосами Эммы. Она так и не потрудилась перекрасить их обратно с тех пор, как Адела изменила их.
Вместе они ведут её вниз по проходу.
Майк даёт мне маленькое, заземляющее прикосновение к плечу, затем тихо отступает к гостям, оставляя меня стоять одного, пока все занимают места в деревянных креслах на пристани.
Каждый шаг Эммы вниз по пристани ощущается как каждая мечта, которую я когда-то имел о нашем будущем, когда мы были молоды. К тому времени, как она достигает меня, мой пульс всё ещё колотится. Я удерживаю себя от того, чтобы прижать руку к груди.
— Привет, — шепчет она, глядя на меня снизу вверх этими красивыми медово-карими глазами.
— Привет, — выдавливаю я, тише, чем намеревался.
На мгновение никто из нас не двигается. Затем Эмма тянется к моей руке, и в ту секунду, когда её пальцы смыкаются вокруг моих, я чувствую, как успокаивается каждая частица тревоги. Она всегда была самой спокойной вещью в моей жизни.
Официальное лицо говорит где-то рядом, но слова расплываются для меня.
Эмма выдыхает, маленький дрожащий вздох, который она пытается скрыть и прекрасно не справляется, и я понимаю, что делаю то же самое.
И когда наступает моя очередь говорить, я не стремлюсь к идеалу. Я даже не приближаюсь. Потому что я стою перед женщиной, которую любил с семнадцати лет.
— Эмма, — начинаю я тихо, мой голос грубоват так, что удивляет даже меня. — Я любил тебя… и только тебя… последние десять лет.
Её пальцы сжимаются вокруг моих.
— Сквозь каждую версию себя, которая тебя не заслуживала, — продолжаю я медленнее, — сквозь каждый плохой день, каждый момент, когда я думал, что не доживу до утра… твоя память была там. Удерживая меня здесь.
Глаза Эммы сияют. Она опускает взгляд, будто пытается успокоиться, но не отпускает.
— Все здесь знают нашу историю, — говорю я, и моё дыхание слегка перехватывает на следующих словах. — Как долго мы были врозь. Как всё ломалось до того, как исцелилось. — Тонкий выдох проходит через меня. — Но чего они могут не до конца понимать, так это того, что даже когда мы были разделены… мы никогда не были по-настоящему разделены. Не на самом деле. Каким-то образом мы всегда… находили путь обратно. Я клянусь быть мужчиной, которым всегда должен был быть для тебя. Я люблю тебя бесконечно, Эм.
Её улыбка дрожит сквозь слёзы. А затем наступает её очередь.
— Джуд, — говорит она, и её голос уже дрожит. — Я никогда не переставала любить тебя. Хизер может это подтвердить, — добавляет она, бросая нежную улыбку в сторону своей лучшей подруги, которая делает драматическое лицо сквозь слёзы.
Тихий смех прорывается сквозь эмоции Эммы, прежде чем она продолжает.
— Никто никогда не мог сравниться с тобой. Ни твоей добротой. Ни твоей нежностью. Ты всегда любил меня так, что это чувствуется… — она замолкает, дыхание перехватывает. — Будто это никогда не изменится. Будто даже когда мы состаримся и поседеем, мы всё равно найдём друг друга так же, как в подростковом возрасте. Полностью, безнадёжно и безумно влюблёнными.
