Она верит, что я могу это сделать. Она всегда верила в меня.

Осознание обрушивается на меня, когда мои пальцы движутся быстрее по струнам, хрипота в моём голосе становится глубже. Звук, исходящий из меня, больше не кажется отрепетированным. Кажется, меня разорвали на части. И где-то между одной строкой и следующей я перестаю выступать для Алексея. Я начинаю петь против него. Сдвиг едва заметен сначала, но через несколько секунд энергия в комнате меняется.

Интересно, из-за слов или из-за того, как я их пою?

Разговоры затихают, усмешки исчезают. Люди перестают смотреть на меня как на развлечение и начинают смотреть так, будто пытаются понять, что, блядь, происходит перед ними.

Потому что это не сдача. Это грёбаное предупреждение, завернутое в музыку.

Мои глаза на мгновение скользят к Алексею без намерения.

Мгновенное сожаление.

В тот момент, когда я вижу его сидящим там с этим забавным выражением, Влад рядом, а Эрик смотрит на меня, жестокий монстр впивается в мой позвоночник так быстро, что почти роняет меня на колени. Моё дыхание перехватывает на полпути через куплет, когда я начинаю терять себя. Это как холодная вода, заливающая лёгкие.

Подчинись. Выступай. Убей.

Слова скользят по моему черепу его голосом, и моя рука почти пропускает следующий аккорд.

Блядь.

Гитара дрожит против моего тела, когда паника пытается вползти в мою грудь, и на одну ужасную секунду я чувствую, как соскальзываю обратно в тот стул. Обратно в подвал. Обратно в ту версию себя, которая существовала только чтобы пережить то, что они со мной делали.

Затем я нахожу Эмму.

Её твёрдые глаза впиваются в мои мгновенно, и я цепляюсь за эту связь. Я сосредотачиваюсь на её лице и мягкости её губ. Воспоминание о её пальцах, переплетённых с моими, пока снег кружился вокруг нас на задней террасе домика. И о том, как я занимался с ней любовью после, говоря ей, как сильно я, блядь, люблю её. Нуждаюсь в ней. Её лицо когда-то было болью, а теперь оно — мир. Я смотрю в эти медово-карие глаза и чувствую, как всё встаёт на место.

Реальность стабилизируется, дыхание выравнивается. И когда мои пальцы ударяют по следующему аккорду, он звучит громче и сильнее, чем раньше. Я закрываю глаза на мгновение, прежде чем спеть финальный куплет прямо в тишину, повисшую над комнатой.

«Ты можешь вырезать своё имя на моих костях…

Но они никогда не были твоими, чтобы хранить.

И я лучше умру тысячу смертей,

Чем стану тем, в ком ты нуждаешься».

Мой голос идеально срывается на последней строке, грубый и разрушенный так, как ни одна студийная запись никогда не сможет воспроизвести. Финальный аккорд вибрирует по комнате, когда мои пальцы замирают на струнах.

Ошеломлённая тишина следует, и когда мой взгляд снова сталкивается с Алексеем, он усмехается. Его забавляет моя борьба. Потому что он искренне верит, что победил, хотя он ещё не победил.

Затем голос Нико трещит в моём наушнике, задыхающийся и трясущийся от неверия. — Она сделала это. — Всплеск статики, затем его голос прорезается снова, громче и почти смеясь. — Она, блядь, сделала это.

Чистое облегчение проходит через меня.

Свобода. Настоящая свобода.

Затем атмосфера внутри зала меняется мгновенно. Охрана начинает двигаться сквозь толпу с внезапной целью. Гости оглядываются в замешательстве, голоса резко поднимаются под музыку. И у первого ряда Алексей медленно поднимается на ноги.

Он всё ещё спокоен и улыбается, но в его глазах теперь что-то убийственное, чего не было раньше.

О, блядь.

Он догадался?

Мурашки бегут по моим рукам под его взглядом, но это не потому что обусловливание снова вступает в силу. Это потому что я знаю этот взгляд. Это взгляд, который у него бывает прямо перед тем, как кто-то умирает.

Рэйф двигается до того, как я. Одна рука ловит запястье Эммы, пока другая исчезает под его пиджаком. — Мы уходим, — ровно говорит он в наушник, хотя под спокойствием теперь есть край. — Все двигаются. Сейчас.

Толпа ещё не до конца осознала, что происходит. Сбитый с толку смех всё ещё разносится по частям банкетного зала, пока охрана начинает заливать сцену скоординированными рядами.

Алексей не перестаёт смотреть на меня. Затем его губы изгибаются. И вдруг каждый инстинкт в моём теле начинает кричать.

— Джуд, — резко говорит Эмма, внезапно оказавшись передо мной.

Я двигаюсь.

Гитара падает на пол за мной с жестоким треском, когда я спрыгиваю со сцены, приземляясь достаточно сильно, чтобы боль пронзила колени. Эмма сразу хватает меня за руку, оставаясь близко, пока Рэйф прокладывает путь вперёд сквозь паникующую толпу.

Люди кричат, столы опрокидываются, стекло разбивается где-то слева. Один из охранников Алексея тянется к Эмме, но это огромная ошибка.

Рэйф стреляет ему прямо в горло, даже не замедляясь, звук взрывается по комнате.

А затем начинается ад.

Крики громкие, когда гости разбегаются в разные стороны. Ещё один охранник бросается к нам сквозь толпу, оружие уже наполовину поднято, но на этот раз моё тело реагирует до того, как он успевает нажать на спусковой крючок. Я перехватываю его запястье, выкручиваю пистолет в сторону и стреляю дважды прямо в грудь.

Отдача проходит через мою руку.

Эмма вздрагивает рядом, но продолжает двигаться. Моя хорошая девочка.

— Чёрный выход, — рявкает Рэйф.

Вбегает ещё больше людей, достаточно быстро, чтобы было очевидно, что это было подготовлено. Алексей знал, что мы не просто сдадимся.

Пуля взрывает одну из пирамид с шампанским рядом с нами, разбрасывая хрусталь и алкоголь по полу.

— Вниз! — Я хватаю Эмму, резко увлекая её за опрокинутый стол, когда выстрел разрывает воздух. Моё дыхание рваное, адреналин жжёт кровь. Где-то позади гости всё ещё кричат. Я рискую взглянуть вверх, и у меня падает желудок.

Алексей исчез.

Блядь.

— Двигайся, — снова приказывает Рэйф.

Мы бежим. Задние коридоры сливаются в единый поток из золотого света и мраморных полов, пока над головой начинают выть сирены. Рука Эммы остаётся сжатой в моей, пока мы бежим, её грудь вздымается от паники.

— Ты в порядке? — кричу я через плечо.

— Да, — сразу выдыхает она. — Продолжай бежать.

Трое охранников поворачивают за угол впереди, но Рэйф убивает первого до того, как я полностью его замечаю. Второй поднимает оружие на Эмму, и я стреляю ему прямо в лицо. Третий колеблется достаточно долго, чтобы Рэйф вогнал нож ему под челюсть и выдернул.

Но этого недостаточно.

Ещё больше их заполняет коридор, выбегая из боковых входов, будто Алексей предвидел именно этот маршрут. Ботинки грохочут по мрамору, голоса кричат друг на друга по-русски. Мой пульс резко подскакивает, когда двое мужчин бросаются на меня одновременно.

Я ловлю первого за запястье до того, как он успевает выстрелить, выкручивая пистолет в сторону как раз в тот момент, когда курок срабатывает. Выстрел взрывается в потолок. Боль проходит через моё плечо, когда я вбиваю локоть ему в горло и вырываю оружие. Второй врезается в меня до того, как я успеваю восстановиться, прижимая меня к стене.

— Джуд! — кричит Эмма где-то позади.

Я едва слышу её. Всё сужается до насилия и инстинкта.

Мужчина хватает меня за горло, и годы обусловливания поднимаются внутри меня, как голодное животное. Моё тело реагирует до того, как мысль успевает догнать. Я разбиваю пистолет о его висок раз, дважды, затем отталкиваю его назад достаточно сильно, чтобы он врезался в другого охранника, бегущего к нам.

Звучат выстрелы в коридоре.

Рэйф движется сквозь него, как сама смерть. Мгновение рядом со мной, в следующее уже валит ещё одного человека с ножом, зарытым между рёбер. Кровь разбрызгивается по стене тёмными полосами.

— Вперёд, — рявкает он.

Я сразу поворачиваюсь к Эмме и замираю.

Потому что она исчезла.

Моё сердце, блядь, останавливается.

Коридор кружится, когда я ищу её сквозь хаос, мой взгляд ловит фрагменты вместо ответов. Тела, кровь, крики и охранник, падающий у лифта. Другой, безумно стреляющий в Рэйфа.