У меня падает желудок по мере того, как он говорит. — Сколько времени?

Рэйф не отвечает сразу.

На экране Джуд тянется к маске на столе, но цепи не позволяют ему дотянуться.

— Зависит, — говорит Рэйф наконец. — От того, насколько глубоко это ушло.

Мой взгляд остаётся прикованным к Джуду и к тому, как он двигается. — А если это слишком глубоко? — спрашиваю я, боясь услышать его честный ответ.

Рэйф молчит секунду, но это слишком долго. — Тогда мы не вернём его.

Слова пронзают моё сердце, когда я смотрю, как Джуд вбивает плечо в стену, будто пытается вырваться из собственного тела. — Нет, — говорю я себе под нос, качая головой.

Не случится.

Не после всего, через что мы прошли.

Мои руки сжимаются в кулаки по бокам, когда я смотрю на экран, отказываясь отводить взгляд. — Мы вернём его, — говорю я громче.

Я не знаю, говорю ли это Рэйфу или себе. Или сломанной версии моего лучшего друга, разрывающей себя на части по ту сторону стены. Я не осознаю, что двигаюсь, пока уже не оказываюсь на полпути к лестнице. — Мне нужен воздух, — бормочу я, но не жду ответа. Если я останусь там ещё на секунду, я сорвусь. Лестница скрипит под моим весом, когда я поднимаюсь через две ступеньки, дыхание частое.

Адриана без сознания на диване, одна рука свисает с края, волосы разметались по лицу. Она не шевелится, когда я прохожу мимо. На секунду я замедляюсь, мой взгляд задерживается на ней.

Она предупреждала нас. Она сказала нам, кем он стал.

Блядь.

Я отвожу взгляд. Я не могу с этим справиться сейчас. Я продолжаю идти, направляясь прямо в заднюю часть дома. Я сейчас взорвусь. Но я не хочу никого будить, особенно Эмму. Раздвижные стеклянные двери отражают искажённую версию меня, когда я тянусь к ручке — бледный, измождённый, будто я не спал несколько дней. Дверь открывается, и холодный воздух устремляется ко мне, быстро охлаждая перегретую кожу.

Я засовываю ноги в ботинки, не думая и выхожу, тихо закрывая за собой дверь. Снег снова падает, достаточно, чтобы покрыть всё белым. Он мягкий и тихий, когда дрейфует сквозь темноту. Луна даёт достаточно света, чтобы видеть очертания деревьев… и за ними реку.

Я начинаю идти. Я не помню, чтобы принимал решение. Моё тело просто двигается, ботинки мягко хрустят по тонкому слою снега. Становится холоднее, чем дальше я ухожу от дома. Или, возможно, это просто ледяное чувство грёбаного ужаса теперь переливается через край. Мои руки сжимаются в кулаки по бокам, челюсть сжата, давление в груди нарастает, которое я не могу больше сдерживать.

К тому времени, как я достигаю линии деревьев, оно уже прорывается.

Я едва добираюсь до ближайшего дерева, прежде чем ноги подкашиваются. Моё плечо с силой ударяется о ствол, кора царапает кожу сквозь рубашку, когда я опираюсь, одна рука поднимается, чтобы схватиться за него, будто это единственное, что может удержать меня на ногах.

И затем всё рушится. Всё… обрушивается. Дикий, сломанный звук вырывается из меня, и я складываюсь в него, прижимаясь лбом к ледяной коре, тело трясётся.

— Блядь… — Мой голос срывается, растворяясь в чём-то, что я даже не узнаю.

Я плачу.

Это вырывается из меня волнами, грудь вздымается, дыхание сбивается так сильно, что кажется, будто лёгкие рушатся сами в себя. Моя хватка на дереве крепчает, когда всё обрушивается сразу.

Джуд.

Блядь.

Я зажмуриваюсь, но это не помогает. Я всё ещё вижу, как он двигался, почти как грёбаный зомби, дёргающийся. И как он смотрел на эту тупую маску.

Мой желудок скручивает. — Его нет, — выдавливаю я, слова разбиваются, как только покидают рот. — Его, блядь…

Я даже не могу сказать это. Не могу.

Потому что если я скажу это снова, это станет реальным. А я к этому не готов.

Я вдыхаю воздух, который обжигает до самого низа, голова падает вперёд, когда я сильнее прижимаюсь к дереву.

— Я люблю тебя, — шепчу я, голос едва слышен, проглатывается ночью. Это больно. Это больно так, как у меня нет слов. Моя грудь разрывается и выливает мою душу на грёбаный снег. Я не знаю, как это исправить. Я не знаю, как вернуть его.

И, блядь, что, если мы не сможем? Что, если это всё? Что, если та версия его, которую я знаю...

Воспоминание обрушивается на меня так сильно, что выбивает дыхание.

Мерцающие огни, бас вибрирует сквозь пол, громкая музыка и жара. Мы в клубе в Майами, тела повсюду, воздух густой от пота и алкоголя, люди едва одеты, кричат поверх музыки. Мы только что сошли со сцены несколько часов назад, всё ещё на волне, адреналин гудит в нас.

Джуд передо мной, ухмыляется как идиот, волосы влажные, рубашка наполовину расстёгнута, напиток плещется в руке, когда он хватает меня за плечо и притягивает к себе.

— Чувак, мы вынесли всех! — кричит он, голос едва слышен из-за музыки. — Это самые сумасшедшие люди, которых я когда-либо видел.

Я смеюсь, толкая его назад, но он не отпускает. Он просто кружится, таща меня за собой, мы оба двигаемся так, будто нам плевать, кто смотрит.

Ками где-то позади, танцует на столе, Финник пытается и не может удержать равновесие рядом с ней, все в беспорядке, все счастливы и свободны.

Хорошие дни.

Воспоминание разбивается, и холод обрушивается на меня, как жестокая океанская волна. Моя грудь сжимается, и ещё одно рыдание вырывается из меня. Я упаду, если отпущу дерево.

Я заставляю себя вдохнуть снова, но оно разбивается, когда плечи снова сотрясаются. Эмма не может видеть, как я разваливаюсь. Это уничтожит её. А она и так едва держится, особенно после того, как он пытался убить её. Я сильнее прижимаюсь лбом к дереву, глаза зажмурены, пытаясь взять себя в руки и засунуть всё это обратно туда, где ему место. Но оно не уходит. Оно просто сидит там, требуя быть прочувствованным.

Мои пальцы впиваются в кору, отчаянно пытаясь заземлиться. — Я прикрою тебя.

Даже если я сломаюсь, пытаясь.

Моя хватка на дереве наконец ослабевает. Медленно, потому что я не совсем уверен, что могу удержаться сам. Пальцы онемели, но меня это сейчас не беспокоит. Я вытираю тыльной стороной ладони лицо, размазывая слёзы, которые не хотят останавливаться, грудь всё ещё вздымается, когда я пытаюсь заставить дыхание успокоиться.

Возьми себя в руки.

У меня наконец достаточно сил, чтобы выпрямиться. Холод проник глубоко сквозь одежду, но я приветствую это. Когда я собираюсь оттолкнуться от дерева, я замираю, увидев силуэт за пределами крыльца. Её руки плотно обхватывают себя от холода. Снег падает, задерживаясь в её волосах и тая на коже.

Адриана.

Я не знаю, как долго она там стоит. Достаточно, чтобы увидеть, как я ломаюсь. Когда я приближаюсь, её глаза находят мои в тусклом свете. Они тёмные и... преследуемые. Она не утруждает себя улыбкой, глядя на моё лицо. Она знает, на что только что наткнулась.

Она пережила это.

У меня скручивает грудь. На секунду я вижу это иначе. Не только то, кем стал Джуд, но и то, рядом с чем она стояла всё это время. Что она пережила и чему стала свидетелем. Моё горло сжимается, потому что я хочу спросить её. Я хочу знать всё. Каким он был. Что они с ним сделали.

Не сейчас.

У меня нет сил слышать это сейчас. Моё тело выключается, требуя отдыха. Тишина тянется между нами, наполненная всем, что никто из нас не говорит. Мы были в жизни друг друга почти пять лет, в тесном контакте большую часть этого времени. И я никогда не видел её такой. Даже когда иногда утешал её после того, как Нолан насиловал её. Она просила меня никогда не рассказывать Джуду об этом, хотя он знал. Трудно было не знать.

Её руки сжимаются вокруг себя, но она не двигается и не говорит. Она просто смотрит на меня, почти как будто сочувствует мне.

Я тяжело сглатываю, заставляя плечи расправиться, запирая всё по частям. Моя голова качает раз, тихое «не надо». Её губы приоткрываются, будто она всё равно собирается что-то сказать, но я не даю ей шанса.

Я отрываю взгляд, проходя мимо неё, достаточно близко, чтобы почувствовать дрожь в её руках. Она замерзает, но всё равно не следует за мной внутрь. Никто из нас не говорит ни слова, когда я открываю дверь и шагаю в тепло. Мои дрожащие ноги несут меня через гостиную и прямо к лестнице. На полпути я останавливаюсь, оглядываясь. Она всё ещё там. Стоит точно там, где я её оставил, обхватив себя руками, глядя в темноту за деревьями. У меня нет сил иметь дело с ней.