Адриана тоже выглядит как дерьмо. Я честно удивлён, что Майк ещё не всадил ей пулю в голову. Может быть, он ждёт.

Я переворачиваюсь на спину, глядя в потолок, и впервые боль не разрывает меня на части. Ни холодного пота, пропитывающего простыни, ни тошноты, скручивающей желудок в узлы. Просто эта странная, хрупкая тишина. Должно казаться облегчением, но это не так. Потому что теперь ничто не отвлекает меня от того, что в моей голове. Алексей не просто причинил мне боль или сломал меня. Он перестроил меня во что-то другое, вырезал всё, что осталось от моей души, и заменил это монстром, который слушает, реагирует и подчиняется.

И самая мучительная, ужасающая часть?

Это сработало.

Медленный вздох выходит из лёгких, когда я смотрю на потолок, мои мысли скользят, путаются. Без наркотиков всё чувствуется острее, даже когда притуплено. Я не был трезв так долго, что даже не знаю, что реально. Это кто я теперь без них? Или это то, что он оставил?

Жить с чувствами — как видеть мир в цвете. Большинство людей просыпаются, утопая в нём, даже не осознавая. Золотой свет сквозь окна, смех, окрашивающий комнату в осколки жёлтого, или руки, тянущиеся к тебе в темноте, потому что они хотят, чтобы ты был рядом. Но мой мир был пеплом так долго, что я едва помню, как выглядел цвет. Ничто не достигает меня. Всё просто… проходит сквозь меня.

Я должен ненавидеть это. Думаю, часть меня ненавидела. Теперь мне просто… всё равно, наверное. Иногда я задаюсь вопросом, не сломалось ли что-то во мне много лет назад, и никто не заметил, кроме меня. Как часы с разбитыми шестерёнками, которые всё ещё пытаются тикать. Эта мысль делает меня грустным. Может быть, однажды я снова найду ритм. Или я исчезну в земле именно таким, неся тот же бесцветный груз, который превратил всё хорошее в серое.

Мой взгляд скользит, останавливаясь на маске, стоящей на комоде через комнату. Я не могу до неё дотянуться, но кажется, что она всё равно смотрит на меня. Эта чёртова штука помнит всё, что я делал, пока носил её. Моя челюсть сжимается, и я отворачиваюсь от неё, заставляя себя закрыть глаза.

Дыши. Просто дыши.

Я не маска. Маска — не я.

Но всё равно чувствуется, что мы одно и то же.

Мои мысли прерываются, когда дверь распахивается. Мои глаза устремляются к ней и останавливаются на ней. Вздрагивание случается до того, как я успеваю подумать. Мои мышцы напрягаются, грудь сжимается, будто меня только что ударили в рёбра.

Блядь.

Я ненавижу, что сделал это. Потому что я знаю её. Я знаю её. Но моё тело реагирует так, будто не знает.

— Джуд, — говорит она, входя, её голос осторожен.

Майк прямо за ней.

Что-то не так. Моё внимание сразу переключается на него, потому что так легче. Потому что он не заставляет мою голову чувствовать, будто она раскалывается.

— Что-то случилось, — продолжает она. — И ты заслуживаешь знать.

Моя челюсть сжимается, когда я приподнимаюсь, цепь на запястье тихо звенит от движения. Я держу глаза подальше от её лица, позволяя им зависнуть где-то около её плеча. Куда угодно, только не на её лице.

— Тогда скажи, — говорю я, мой голос грубее, чем я ожидал.

Пауза, которая кажется слишком долгой. Майк двигается за ней, и я вижу выражение его лица. Он теряет самообладание, я вижу.

— Что? — рявкаю я, резче теперь. — Просто скажи.

Эмма выдыхает, и я слышу, как дрожит этот выдох. И тогда это действительно доходит. Что бы это ни было…

Это плохо.

— Алексей обнародовал видео, — тихо говорит она. — Публично.

У меня падает желудок. — Видео чего?

Ещё одна пауза. Затем тише. — Того, как ты делаешь что-то ужасное.

Мои пальцы впиваются в простыни, хватка крепчает, когда холодный, ползучий ужас начинает подниматься по позвоночнику. — Нет, — бормочу я, качая головой раз. — Что я сделал?

Никто не отвечает сразу. И я вдруг предполагаю худшее. Потому что вспышки нежелательных воспоминаний врезаются в мой разум. Все те, которые я так отчаянно хочу забыть. Кровь на руках, звук, когда перерезаешь чье-то горло. Голоса и лица, которые я больше никогда не хочу слышать или видеть.

— Эмма, — говорю я, заставляя слово выйти. — Что я сделал?

На этот раз она не колеблется. Но она приближается ко мне, осторожно, будто приближается к раненому животному, которое всё ещё может укусить.

Моя челюсть сжимается от этого. Я не виню её, но всё равно ненавижу это.

— Я покажу тебе, — мягко говорит она.

Майк достаточно близко, чтобы я знал, что он на грани.

Мой пульс уже начинает учащаться, что-то инстинктивное во мне пытается отступить, прежде чем я даже узнаю, что собираюсь увидеть. Может быть, мне страшно. Или стыдно, что они увидели то, что я сделал. — Я не… — начинаю я, но мой голос обрывается. Потому что она нажимает «воспроизвести», и я смотрю на телефон перед моим лицом. Зернистое видео заполняет экран, освещение тусклое и болезненное под люминесцентными лампами. Моему мозгу не требуется и полсекунды, чтобы узнать комнату.

А затем я вижу себя. В маске.

В груди сжимается, какая-то здравомыслящая часть меня отшатывается так быстро. Дышать вдруг становится трудно. — Выключи, — бормочу я, зная, что сейчас произойдёт.

Но она не выключает.

— Выключи, блядь, — рявкаю я, но слишком поздно.

«Убийство».

Слово прорезает меня, и я взрываюсь. Всё моё тело дёргается, зубы обнажаются до того, как я успеваю себя контролировать. Резкий, гортанный звук шипит из меня, когда мои руки впиваются в простыни. Моё внезапное движение пугает Эмму, и она роняет телефон на кровать передо мной.

— Блядь… — бормочет Майк рядом, подходя ближе, чтобы оттащить её за локоть.

— Джуд… — Голос Эммы прямо здесь, но я не могу.

Не могу.

Моё сердце колотится слишком быстро. Зрение мерцает, сужается на секунду, когда жар заливает систему, будто я снова там, будто я в этом.

Убей.

Убей.

Убей.

Команда эхом отдаётся в черепе, вплетена так глубоко, что до неё не добраться. Она стоит там, слишком нервная, чтобы подойти теперь.

— Блядь, — давлюсь я.

Потому что видео продолжает играть, и я не могу отвести взгляд. Я смотрю, как я двигаюсь, как грёбаный демон. Человек на полу пытается отползти, его обувь жалко скребёт по бетону. Он отчаянно пытается уйти от меня.

Но я не останавливаюсь. На видео я хватаю его, поднимая его тело, будто он ничего не весит. И снова вбиваю в пол. Сильно. Один звук заставляет мой желудок перевернуться. Я не понимаю слов, выходящих из его рта на видео. Но мне и не нужно, потому что я знаю, как звучит мольба о жизни.

— Я не… — Мой голос срывается. — У меня не было выбора…

Но даже когда я говорю это, это выглядит не так. Это не выглядит так, будто меня заставляют. Это выглядит так, будто я хочу убить.

Ещё удар. Ещё один.

Желчь жжёт горло, когда мой желудок подкатывает. Мои руки поднимаются, чтобы впиться в волосы. Но я продолжаю смотреть, потому что знаю, что должен. Маска слетает, и вот я. Моё лицо. Мои глаза…

Сломанный звук вырывается, когда я смотрю на себя так, будто вижу незнакомца в своей коже.

— Это не… — Я сильнее качаю головой. — Это не я.

Но это так. Это я.

Последний удар обрушивается, и мужчина перестаёт двигаться. Затем видео наконец обрывается, и тишина обрушивается на меня. Я не осознаю, что перестал дышать, пока лёгким не становится больно.

— Джуд… — начинает Эмма.

— Я убил его. — Слова выходят ровно. Мои руки падают с головы, беспомощно опускаясь на колени, когда я смотрю в пол. — Я убил так много людей, блядь.

В груди сжимается и трескается, потому что дело не только в самом акте — в жестокости, с которой я это сделал.

— Они подумают, что я монстр, — тихо говорю я.

Никто из них не отвечает мне.

— Они правы. — Я держу глаза на полу, челюсть сжата, пульс всё ещё неприятно быстрый. Я чувствую Эмму рядом, достаточно близко, чтобы это казалось безопасным. Но это… не так. Чувствуется, будто я сижу слишком близко к чему-то, чего больше не понимаю, раздавленный тяжестью всего, что я сделал.