На мониторе Джуд слегка приподнимается, его движения резкие и странные. Его губы медленно двигаются.

Эмма подходит ближе. Слишком близко для моего комфорта.

— Господи Иисусе, — бормочу я под нос.

Но она не останавливается. Нет. Теперь она садится на край грёбаной кровати. Моё сердце бьётся о рёбра так сильно, что может вырваться из груди.

Что ты делаешь? Какого хрена ты делаешь?

Глаза Джуда опускаются на кровать, когда она садится, его плечи напряжены, руки сжаты на коленях. Мои мышцы напрягаются, готовые к действию. Рэйф остаётся неподвижным, как статуя, слушая через дверь. Он расслаблен, пока что.

Если только не станет плохо. Ну, определите «плохо». Потому что с моей точки зрения, это уже кошмар, который ждёт своего часа. Он выглядит так, будто может наброситься в любой момент и сломать ей шею. Если он действительно причинит ей боль, мы никогда не вернём его. Потому что, как только он осознает, что сделал, он не будет колебаться, чтобы нажать на спусковой крючок в следующий раз. Я знаю его.

— Она говорит с ним, — тихо говорит Хизер.

— Я знаю, — рявкаю я, резче, чем намеревался. Я провожу рукой по лицу, тяжело выдыхая через нос. — Прости.

— Всё в порядке, — шепчет она.

Но никто из нас не расслабляется, потому что на экране выражение лица Джуда снова меняется. Это тонко, и легко пропустить, если не искать. Но я ищу. Как ястреб. Я наблюдал за ним столько лет, следя, чтобы его грудь не переставала двигаться, когда он вводил слишком много. Изучение его микро-движений стало для меня второй натурой.

Его брови слегка хмурятся, голова наклоняется на долю. Он всё ещё не смотрит прямо на Эмму, что хорошо. Это дерьмово, потому что он не может доверять себе. Но он достаточно осознаёт, чтобы знать, что не может.

Я снова смотрю на закрытую дверь. На комнату, где мой лучший друг всё ещё заперт в собственной голове. — Когда она закончит, я зайду снова.

— Зачем? — спрашивает Хизер. — Думаю, с него достаточно.

— Он в худшем состоянии из-за ломки. — Я указываю на экран. — Это добавляет к его возбуждению. Раз он в немного лучшем состоянии, чем в прошлый раз, когда я был с ним наедине, я, возможно, смогу дать ему субоксон.

Она закусывает губу. — Хорошо. Я думаю, это разумно, Майк.

Когда я снова захожу, он скрючен в себя, одна рука снова плотно обхватывает живот. Почти как будто он пытается удержать что-то, что пытается вырваться из него. Он трясётся от спазмов, проходящих через всё его тело волнами.

— Господи, — бормочу я себе под нос.

Его голова резко поворачивается ко мне.

Неверное движение.

Его выражение мгновенно меняется, глаза становятся дикими. — Убирайся, Майк. Я больше не выношу этого. Оставь меня в покое.

Я всё равно закрываю за собой дверь. — Нет, — спокойно говорю я. — Не случится, чувак.

— Я сказал… — Его голос резко срывается, ломаясь на середине фразы, когда его тело дёргается. Он сжимается сильнее, сдавленный звук вырывается из его горла. — Убирайся.

— Я не оставлю тебя.

Его голова снова поднимается, медленнее на этот раз, его глаза впиваются в меня так, будто я только что сказал худшее, что мог сказать. — Ты мне не нужен, — выплёвывает он, даже когда его рука впивается в простыни. Его тело снова складывается в себя, стон вырывается из него, который больно слышать.

Я двигаюсь. Резко сначала, потому что всё, что я хочу, — это, блядь, обнять его. Но я сразу замедляю шаги, прежде чем он успевает заметить. — Я принёс тебе воду, — говорю я, ставя бутылку на край кровати в пределах его досягаемости. — И это… — Я показываю субоксон. — То же, что и раньше.

— Я не хочу принимать эту херню, — шипит он.

Слова эхом отдаются в комнате. Я знаю, что когда человек зависим от наркотиков, он может быть упрямым и раздражительным. Это не он, это наркотики.

— Мне это нужно, — говорит он, голос ломается, борьба уходит из него так же быстро, как и пришла. — Мне это нужно, Майк. Просто… пожалуйста, дай мне что-нибудь. Ты знаешь лучше всех.

Я заставляю голос оставаться ровным. — Я не могу этого сделать.

Его лицо искажается, будто я только что ударил его ножом. — Тогда убирайся, — хрипит он, отворачиваясь от меня, будто больше не может даже смотреть на меня. — Ты бесполезен.

Это больно. Но я позволяю этому быть, потому что он прав. Я — часть причины, по которой он здесь. Я не выступил против Нолана, Адрианы или даже Алексея. Я ничего не сделал, когда он нуждался во мне. Я виню себя, что бы мне ни говорили. Я слишком боялся, что меня заставят пройти через ломку и снова захотеть умереть. Поэтому я трусил, позволяя моему лучшему другу быть втянутым в грёбаный ад. Я никогда не прощу себе этого.

Я сажусь на край кровати, и на секунду слышен только неровный звук дыхания Джуда. Образ его передозировки вспыхивает в моём сознании, когда его дыхание просто остановилось и отказалось работать. Мне было так страшно.

— Я не, — бормочет он.

Я смотрю на него. — Не что?

— Я… — Его голос снова ломается. — Я не хочу быть здесь. Майк, я устал. Я так, блядь, устал.

Это бьёт сильнее.

Я медленно выдыхаю, наклоняюсь вперёд и опираюсь предплечьями на колени. — Ты не можешь сдаться, — тихо говорю я. — Потому что я люблю тебя. Всегда любил. Ты знаешь это. Мы прошли через ужасное дерьмо, которое люди никогда не смогут даже представить.

Тишина.

Затем внезапно он бросается вперёд. Цепь с треском натягивается, когда его рука хватает мою рубашку. И он прямо здесь, в моём пространстве, сжимая меня. Его пальцы впиваются в ткань, будто он не знает, хочет оттолкнуть меня или притянуть ближе. Я вижу колебание в его тёмных глазах.

На долю секунды я думаю, что он снова ударит меня. Я не двигаюсь. — Давай, — говорю я под нос. — Если тебе это нужно.

Его рука сжимается, его глаза впиваются в мои так, будто внутри него идёт война, и он проигрывает. — Остановись… — давится он, но это не ко мне.

Это к себе.

Его хватка ослабевает, затем снова крепчает.

Я смотрю на камеру, поднимая обе руки в знак капитуляции, чтобы показать ему, что я не угроза. И чтобы показать Хизер, Эмме и Рэйфу, что я в порядке и не надо вмешиваться. Моё сердце колотится, когда я смотрю в глаза моего лучшего друга, такие измождённые и измученные…

Его лоб падает на моё плечо, всё его тело складывается, когда сломанный звук вырывается из него. Это дикая и жестокая боль, просто разрывающая всё его тело.

— Я не могу… — задыхается он, вцепляясь в меня теперь, пальцы впиваются. — Я не могу этого сделать, я не могу, блядь. Майк…

Я не колеблюсь. Я притягиваю его, одна рука плотно обхватывает его спину, другая поднимается, чтобы поддержать затылок, как я делал сотни раз раньше. Как будто нам снова двадцать три, и мир ещё не уничтожил его. Физическое и психическое истощение, которое вызывает ломка, — это то, что большинство людей не понимает. Это причина, по которой многие не выживают.

— Я держу тебя, — тихо говорю я. — Пожалуйста, прими это, Джуд.

Он замирает, обдумывая.

— Это так помогло мне, — говорю я. — Ты знаешь меня, хорошо? Давай.

Он издаёт разбитый смех в моё плечо, который превращается в рыдание. — Я ненавижу тебя, — бормочет он.

Я тихо выдыхаю. — Ага, ну, я тоже тебя немного ненавижу сейчас.

— Я не знаю.

Моя грудь полна давления, но я держу голос ровным. — Я никуда не уйду. — И я серьёзно. Я больше никогда не покину его сторону. Чёрт, я куплю дом для всех нас, чтобы нам жить вместе, чтобы мне никогда не пришлось жить без него. Моя родственная душа. Моё всё, блядь.

Его тело продолжает трястись, пот пропитывает обе наши рубашки. Время от времени он напрягается, будто собирается снова оттолкнуть меня, но не делает этого. Но я не двигаюсь и не говорю какое-то время, потому что знаю, что одно это уже прогресс.

В конце концов я тянусь за бутылкой воды свободной рукой и прижимаю её к его боку. — Отпей.

Сначала он не отвечает. Затем, медленно, он делает то, что я прошу. Его рука дрожит, поэтому я помогаю ему удержать её. Когда он заканчивает, его тёмные глаза изучают моё лицо. — Давай, — бормочет он.