Минусы: все остальное.

Идея о том, что наказать Эмму можно единственным способом — забрав у нее самое дорогое, что у нее есть —оказалась отличной. Спасибо Витале за помощь в реализации. Сам я вообще не шарю, как это делается. Настолько бурной реакции я не ожидал, готовился просто к истерике, но Эмма меня удивила. К сожалению, неприятно. Неужели я в ней ошибаюсь? Красивых баб вокруг много, красивых и глупых — еще больше. Не хочу понтоваться, но место Эммы оставалось бы вакантным недолго. Но в ней я вижу чуть больше, чем она проецирует. Даже не вижу, чувствую. Но так ли это? Или внутреннему чутью больше нельзя доверять?

Перед тем, как поехать на базу, захожу в гостиную. Везу за собой ее чемодан. Эмма скорбно лежит, сложив руки на груди, и смотрит в потолок. Страдает. Прямо, в гостях у дедушки Ленина. Торможу чемодан у ее головы и говорю холодно:

— Дай мне что-то из своих вещей. Самое ненужное.

— Зачем? — отвечает без эмоций, — Ты еще и фетишист?

— Шевелись! У меня мало времени, — подгоняю ее недовольным тоном, — Нужно, чтобы собаки привыкли к твоему запаху.

Ловлю косой, агрессивный взгляд из-под бровей и готовлюсь выслушать тираду, что Эмма не собирается жертвовать своими дизайнерскими вещами. Но она поднимается, расстегивает молнию, недолго копается и протягивает мне какую-то белую, широкую футболку.

— И кормить их тоже будешь ты, — добавляю перед тем как уйти.

— Нет! — испуганно пищит Эмма.

— Да! Они должны тебя либо любить, либо уважать. Уважать тебя они уже не будут. Во-первых, хозяин — я, во-вторых, ты постоянно орешь и они это слышат. Тебе придется их прикармливать. Я не хочу переживать, что тебя сожрут.

— Какой заботливый! — бурчит Эмма, — Пароль верни!

— Забудь, — говорю уверенно и хладнокровно, но потом меняю тон и продолжают немного мягче, — Ужин. Порядок. Улыбающаяся жена.

— Иди. Нахер. Хорошего. Дня, — передразнивает Эмма и отворачивается к стене.

Еще не ушел, а возвращаться уже страшно. Но я приручил самого безумного пса. Воспитал. Выдрессировал. И ее выдрессирую. Вдруг торможу, оборачиваюсь. Эмма все еще лежит в позе покойника на отпевании.

— Пойдем, — говорю важно, — Проводишь меня до вольера.

— А это зачем?

— Я тебе уже говорил, зачем! Давай, поднимайся!

Рычит, шипит, матерится, но встает. Невероятно артистично изображает брезгливость и идет за мной следом. В коридор. Во двор.

Мы останавливаемся у вольера. Собаки мечутся, Лорд психует. Эмма смотрит на них испуганно. При ней выпускать их я не буду. Но дрессировку нужно начинать с малого. С простых команд.

— Спокойно ребята, это свои, — я протягиваю футболку через решетку, опускаю ее на пол, даю им понюхать, потом оборачиваюсь на Эмму, — Иди сюда.

Я подтягиваю ее за руку и прижимаю к себе. Чувствую, как сразу же напрягается, пытается сдать назад.

— Ты тоже меня обнимай! — не даю ей опомниться, — Давай- давай! В ресторане ты очень резво складывала на меня руки. Собаки должны видеть, что мы с тобой в хороших отношениях. Что ты безопасна: для меня и для них.

Эмма медлит, косится недоверчиво, потом укладывает руку на мой корпус. Из вредности — не обнимает, только едва касается. Смотрит на меня, затем на собак. Собаки тоже смотрят на меня. В их глазах читается: Что за цирк, Саня?

Я вам потом все объясню.

— Теперь целуй меня, — говорю отстраненно.

— Ты че вообще охренел? — она тут же взрывается.

Псы срываются в лай, дергаются в вольере, злобно рычат и показывают, что поднимать голос на хозяина — не позволительно.

— Тихо! — говорю с улыбкой, — Это просто звезда приехала!

Эмма злобно цокает, утыкается носом в мое плечо, слышу, как тихо рычит, но теперь ее рука лежит на мне намного уверенне, а потом она приподнимается на цыпочках, подтягивает ладонь к моему лицу и целует в щеку, довольно надолго задерживая на мне свои губы. Умница! Держи конфетку!

Мои руки тут же скользят по ее талии, я разворачиваюсь к ней и целую в губы, придерживая затылок, чтобы не выкрутилась. Но выкрутилась все равно. Зато больше не орала. Смотрела так, будто готова убить, пятилась к дому и поджигала меня глазами. Но я все равно считаю, что дрессировка идет успешно.

***

Я молил Бога, чтобы чеченцы не объявлялись. Чтобы Саламовы пока не дергались со своим «квадратом» у рынка. Не сегодня. Не завтра. Не на этой неделе. Сейчас вообще никак. Потому что я не могу об этом думать и вникать в суть дел. Моя самая огромная проблема сейчас дома. Неизвестно что задумала. Но дела есть дела. Приходится ездить, встречаться, объяснять, вразумлять и держать контроль над тем, что пока не потеряно. Когда день подходит к концу, решаю больше не рисковать своим желудком — назначаю сходку в Ладье. Но не долгую и без бухла, чисто перетереть, обкашлять вопросы, поужинать и по домам. У мужиков новостей тоже особо нет, чему я очень рад. Все порешаем. Но позже. Мне нужно немного времени.

Домой возвращаюсь сытым. Свет горит. Псы на выгуле. Растерзанного тела нигде не видно. Уже неплохо. Далее по старому маршруту — крыльцо, коридор, кухня. Чуда не произошло — еды нет. Но и новой грязной посуды нет, в ведре валяется куча упаковок от того, что можно было съесть, не готовя. Ну допустим… Ничего не сделала, но хотя бы ничего не испортила. Дальше — в гостиную. И тут все стабильно. Эмма все еще лежит и умирает. Еле сдерживаю улыбку. Ничего не говорю, выхожу молча. Я знаю, что вечер не закончен, наверняка она уже запланировала новое выступление. Что на этот раз: угрозы, слезы и вызывание жалости или неприкрытая лесть — загадка. Но на всякий случай кобуру со стволом беру с собой в ванну, а после душа прячу его так, чтобы случайно не нашла. Всей душой надеюсь, что пока меня не было, Эмма не подобрала код от оружейного сейфа и не вытащила оттуда ружье.

Пока тишина. Я валюсь в кровать, щелкаю телек и жду. Начало выступления затягивается. Начинаю переживать, что Эмма выбрала самую скучную и не интересную серию этого сериала — обиженный игнор. Но примерно через пол часа слышу — крадется. От тихого звука скрипящих половиц, сердце уходит в пятки. Мадам Бойцова появляется в темном дверном проеме, одетая во что-то темное и длинное, похожее на футболку и лосины. Значит, эпизод — получаем пароль, грязно флиртуя тоже можно вычеркивать. Я бы все равно не отдал, но посмотрел бы с удовольствием.

— Поговорим? — спрашивает осторожно и подозрительно спокойно.

— Давай, — отвечаю ровно тем же тоном.

Эмма подходит ближе, присаживается на край кровати, у моих ног. Хочется дернуть ее за руки и усадить поближе, но я убавляю звук телевизора и просто сосредоточенно на нее смотрю.

— Сань… давай по-человечески… Нормально… Ты не будешь строить из себя жутко крутого самца, которому все вокруг должны повиноваться, и я не буду… никого из себя строить.

Я не даю ей реакции. Продолжаю неотрывно смотреть и ждать предложений. Голос ее звучал сдержано, тело расслаблено, в глазах — вопрос…

— Мне нужны мои пароли и срочно, — продолжает Эмма, — Пусть будет по-твоему, я попробую что-то готовить. Но не утром, я определенно не собираюсь ради этого рано вставать. На ужин что-то будет. Предупреждаю, это будет не вкусно. Я пробовала много раз, и моя стряпня не дотягивает даже до уровня привокзальных кафе. А еще постоянная, непонятная проблема с солью. Уборка… Ори, не ори, угрожай — сразу: нет! Твердое, категорическое! Это даже не обсуждается! Я ненавижу это занятие до трясучки, до дрожи в костях, и я приложила очень много усилий, чтобы больше никогда этим не заниматься. Вернуть как было, для меня — шаг назад. А шаги назад я не делаю. Хочешь, чтобы дома было чисто — нанимай помощницу, я сама буду за нее платить. Если тебе нужно гладить одежду, мне нужен отпариватель, так и быть пройдусь им по твоим вещам. Но елозить утюгом я тоже не буду! Как и доставать из машинки твои трусы и носки. Развешивай их сам. Это максимум моей полезности, которую я могу привнести в этот дом.