Через несколько минут падре ворвался в кухню, в руке его была кожаная плеть.

— Ну что, звереныш, — прошипел он, — доигрался?

Он не заметил, что мальчишка до сих пор сжимал в руке нож, которым потрошил рыбу. Визг, разорвавший тишину вечера, был нечеловеческим.

Падре упал на пол, прижимая к плечу окровавленные пальцы. А по двору мчался Джейкоб с кухонным ножом в руке.

В ту ночь тринадцатилетний мальчик исчез. Падре Фабрицио, получивший небольшую царапину, поднял на ноги всю городскую стражу, но беглеца не удалось разыскать.

— До Порто-Соло я добрался через месяц, питаясь подаяниями, — продолжил Джейкоб, возвращаясь в настоящее. — На берегу залива я свалился замертво, обессилев от лишений и голода.

Очнулся в баркасе старого контрабандиста Пьетро. Он взял меня к себе, выходил, научил вязать узлы и ходить под парусом.

Джейкоб горько усмехнулся.

— Через десять лет Пьетро, который к тому времени заменил отца,  погиб у меня на руках от картечи королевских таможенников. С тех пор я понял: рассчитывать можно только на себя.

... Спустя довольно короткое время от побережья до гор разнеслись слухи о шайке неуловимых и беспощадных бандитов, которые внезапно появлялись среди белого дня в самых неожиданных местах и исчезали бесследно. Более пяти лет наша шайка, состоявшая всего из трех бывших моряков, безнаказанно бесчинствовала, но наконец рота королевских егерей прижала нас к берегу в одном из заливов. Приятели мои были убиты, а сам я, раненный, был отправлен на невольничьей рынок, где хотели продать на галеры.

Он замолчал. Взял письмо со стола, посмотрел на него.

— А потом — ты. — Он поднял глаза на Алисию. — Купила меня за семьдесят золотых и дала свободу на следующее же утро.

Алисия молчала. В комнате висела тишина — теплая, полная невысказанных слов.

— Так что, — Джейкоб кивнул на письмо, — когда какой-то священник пишет, что мой отец — тот самый, который не захотел меня знать, — вдруг решил меня найти, я не знаю, что думать.

— А что, если это правда? — тихо спросила Алисия.

— Тогда он опоздал примерно лет на двадцать.

Он хотел отвернуться, но Алисия взяла его лицо в ладони, не дала отвести взгляд.

— Ты самый храбрый человек, которого я когда-либо знала, — сказала она. — Мужчина, который прыгнул за мной за борт под пули. Так почему же сейчас ты боишься поверить, что нужен кому-то.

— Я не боюсь, — возразил он, но голос его дрогнул.

Алисия поцеловала его — медленно, нежно, будто вкладывая в этот поцелуй все, что не могла сказать словами.

Джейкоб ответил. Его руки обвили ее талию, прижали к себе. Поцелуй стал глубже, отчаяннее — как у людей, которые не знают, что будет завтра, знают только то, что есть сейчас.

Свечи догорали.

За окном шумел ночной Бельтайн.

Но сейчас им не было до этого дела.

Свечи догорели до половины, когда они наконец оторвались друг от друга.

Алисия чувствовала, как колотится сердце Джейкоба. Он прижался лбом к ее лбу, и она слышала его прерывистое дыхание.

— Ты как? — тихо спросил он.

— Сама не своя, — призналась она. — Волнуюсь.

— Я заметил. — усмехнулся он.

Провел большим пальцем по ее скуле.

— Джейкоб, — сказала она.

— Мм?

— Завтра я иду к герцогу. Мне надо выяснить, какая угроза нависла над нами…

Он замер. Отстранился ровно настолько, чтобы видеть ее лицо.

— Я знаю.

— Ты должен уйти на корабль, — сказала Алисия, глядя ему прямо в глаза. — Подготовь «Месть» к отплытию. Запасы, оружие, команду. Мы должны быть готовы уйти немедленно.

— Я не оставлю тебя здесь одну, — покачал он головой.

— Не спорь, прошу тебя. — Она взяла его за руку. — Ты нужен мне на корабле. Если все пойдет по плану, я встречусь с тобой в бухте Святого Михала.

— Есть еще кое-что, — Алисия помолчала, собираясь с мыслями. — Я напишу отцу Бенедетто. Священнику, который разыскивает тебя. Скажу, что готова помочь вам встретиться.

Джейкоб замер.

— Зачем?

— Потому что твой отец умирает, — мягко сказала она. — Потому что ты заслуживаешь узнать правду. Потому что, если мы переживем завтрашний день, я не хочу, чтобы у тебя остались сожаления.

— Ты не должна…

— Я должна, — перебила она. — Ты сделал для меня больше, чем кто-либо. Позволь мне сделать хоть что-то для тебя.

Он молчал. Долго. Так долго, что она уже решила — рассердился.

— Ты невыносима, — сказал он наконец, и в голосе его не было злости. Только усталая нежность.

— Знаю, — она улыбнулась. — Но ты же меня любишь.

— Люблю, — он коснулся губами ее лба. — За это и страдаю.

Она счастливо рассмеялась, прижимаясь к нему.

— Герцог опасный соперник, — сказал он, и голос его был низким, хриплым, с той опасной ноткой, от которой у Алисии слабели колени. — Ты знаешь, что я чувствую, когда ты уходишь одна?

— Джейкоб...

— Я чувствую, что могу потерять тебя.

В его глазах мелькнула та старая, глубокая боль, которую она видела в тот день на палубе, в будущем, перед смертью. Тогда она не поняла ее. Только сейчас, зная то, что знает, она прочитала в этом взгляде все: годы унижения, годы молчаливого страдания, годы ожидания, когда она, наконец, посмотрит на него не как на купленного раба, не как на удобного любовника.

— Словно я — вещь, которую можно убрать подальше, чтобы не мешалась, — закончил он, и голос его сорвался на шепот.  — Я люблю тебя, Алисия. Но иногда ненавижу. И эта ненависть никуда не делась. Она просто... спит.

— Нет.

Слово вырвалось из нее раньше, чем она успела подумать. Что-то внутри нее сломалось — та стена, которую она строила годами, чтобы не чувствовать, чтобы не бояться, чтобы не терять. Она схватила его за ворот рубашки, рванула на себя, прижимаясь всем телом, чувствуя, как тонкая ткань трещит под пальцами.

— Ты не вещь, — проговорила она, глядя ему прямо в глаза. — Ты никогда не был вещью. Ты — мое сердце, Джейкоб. Ты — то, без чего я не могу дышать.

Он замер.

Смотрел на нее сверху вниз, и в его глазах плескалось что-то дикое, голодное, почти страшное. Она видела, как расширились его зрачки, как напряглись мышцы челюсти, как вздымается грудь от прерывистого дыхания.

— Докажи, — сказал он хрипло. — Докажи, что я для тебя не просто игрушка.

Алисия встала на цыпочки и поцеловала его.

Требовательно. Яростно. Она вкладывала в этот поцелуй все, что не могла сказать словами: о будущем, которого она надеялась избежать, о любви, которую боялась признать, о страхе потерять его снова — на этот раз навсегда.

Он ответил мгновенно.

Его руки сжались на ее талии так, что она невольно вскрикнула, и этот крик, приглушенный, жадный, разжег пожар. Он углубил поцелуй, и мир перевернулся. Алисия чувствовала вкус его губ — соленый, с горчинкой рома, который он пил в ожидании ее возвращения. Чувствовала, как его язык встречается с ее, требуя, подчиняя, заставляя забыть обо всем, кроме него.

Он подхватил ее на руки — легко, будто она ничего не весила, — и она обхватила его за шею, прижимаясь ближе, чувствуя, как его сердце колотится в такт ее собственному. Он пронес ее через комнату, не отрываясь от ее губ.

Дверь в спальню распахнулась от удара ногой, и он переступил порог, не выпуская ее из объятий.

В комнате было темно. Только лунный свет, пробивающийся сквозь окна, серебрил полосками паркет, разбросанные бумаги на столе, край кровати, застеленной тонким шелковым бельем. Пахло деревом, морской солью и им — тем острым, мужским запахом, от которого у Алисии кружилась голова.

Он опрокинул ее на кровать, и она охнула, когда матрас прогнулся под тяжестью его тела. Он навис сверху, опираясь на руки, и в лунном свете его лицо было прекрасным и страшным одновременно — точеные скулы, четкая линия губ, глаза, горящие огнем страсти.