— Я знаю о вашем отце больше, чем вы думаете, — перебил герцог, и в его голосе зазвенела сталь. Но глаза его — темные, бездонные — смотрели на нее с такой болью, что у Алисии перехватило дыхание. — Я знаю, что он был хранителем некоего артефакта. Я знаю, что он спрятал то, что принадлежит моему роду по праву. Я знаю, что вы — ключ к этой тайне.

Он наклонился вперед, и его глаза — темные, бездонные — впились в нее, как когти хищника.

— Но я также знаю, что вы — не ваши отец. Вы — женщина, которая может помочь мне закончить то, что началось много лет назад. И если вы станете моей женой, баронесса, я обещаю вам: никто из вашей семьи не пострадает. Ваша сестра, ее муж, ее дочь — они будут в безопасности. Я даю вам слово Монфора.

Алисия почувствовала, как мир поплыл перед глазами.

Он знает о Лили. Он знает все. И он использует это как козырь.

— Ваша светлость, — вмешалась Маргарет, и ее голос был холодным, как лед. — То, что вы предлагаете... это не брак. Это шантаж.

— Это сделка, — поправил герцог. — Я даю баронессе то, что она хочет — безопасность ее семьи. А она дает мне то, что хочу я — доступ к тайне ее рода. И, возможно, — его голос смягчился, стал почти нежным, — не только это.

Он снова посмотрел на Алисию, и в его взгляде были такие желание и голод, что у нее замерло сердце. И что-то еще — то, что она не ожидала увидеть в глазах врага — уязвимость.

— Я не буду принуждать вас, баронесса, — сказал он. — Я даю вам время подумать. Три дня. На четвертый — я жду ответа.

Он поднял бокал, и его рука — та, что держала хрусталь — была твердой, как скала.

— А теперь, — сказал он, — давайте ужинать. Суп остывает.

Алисия не спала.

Она лежала на кровати, глядя в потолок, и считала минуты до полуночи. Плечо болело — тупая, ноющая боль, которая напоминала о себе при каждом движении. Но эта боль была ничем по сравнению с той, что клокотала в груди.

Предложение герцога. Она прокручивала его слова снова и снова, пытаясь найти подвох, пытаясь понять, что он задумал. Он знал о Лили. Он знал о тайне. Он знал, кто она. И все равно предлагал ей стать его женой.

«Зачем? — спрашивала она себя. — Зачем ему это? Любовь? Вряд ли… Власть? Возможно… Но тогда почему он смотрит на нее так, будто она — единственная женщина на свете?

— Ты не спишь, — раздался голос из темноты.

Маргарет стояла в дверях, кутаясь в шаль.

— Не могу, — призналась Алисия. — Его предложение…

— Соглашайся, — перебила Маргарет, садясь на край кровати.

Алисия опешила:

— Что?

— Сделай вид, что согласна, — тетя взяла ее за руку. — Пусть думает, что ты на его стороне. Войди в его доверие, узнай его тайны. Это единственный способ спасти Лили, Джейкоба и всех нас.

— Но Джейкоб…

— Джейкоб поймет, — твердо сказала Маргарет. — А если нет — значит, не тот человек, за которого стоит бороться.

Она встала, поправила шаль.

— Ты — Черная Метка, Алисия. Ты справишься. Притворяйся, улыбайся, обещай. А сердце свое береги для того, кто его достоин. Уже почти полночь. Я помогу тебе одеться.

Алисия надела простое темное платье — не черное, а скорее серое, как ночной туман, — и накинула на плечи плащ. Артефакт-взломщик, который Маргарет принесла из семейного тайника, висел на поясе, тяжелый и успокаивающий. Кинжал она сунула за пояс — на всякий случай.

Алисия выскользнула из спальни, бесшумно закрыв за собой дверь.

Коридор был пуст. Только тени плясали на стенах, отбрасываемые масляными лампами, и где-то далеко, в башне, часы пробили полночь.

Она двинулась к кабинету, стараясь не скрипеть паркетными досками. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, но она заставляла себя дышать ровно.

Ты делала это сотни раз, — говорила она себе. — Ты шла на абордаж под градом пуль. Ты стояла у штурвала в шторм, когда волны поднимались выше мачт. Это просто комната, просто ключ, просто…

Она толкнула дверь.

И замерла.

В кабинете горел свет.

Герцог сидел за письменным столом, подперев голову рукой, и смотрел на нее так, будто ждал ее.

На столе перед ним стояла бутылка дорогого вина — наполовину пустая — и бокал, в котором еще плескалась рубиновая жидкость. Свечи в канделябрах почти догорели, оплывшие, с длинными черными фитилями, и их мерцающий свет бросал тени на его лицо, делая его усталым, почти призрачным.

— Баронесса, — сказал он тихо, и голос его был хриплым, будто он не говорил несколько часов, а только пил и думал. — Я знал, что вы придете.

Алисия стояла на пороге, и время для нее остановилось.

«Беги, — кричал внутренний голос. — Беги сейчас же, пока он не позвал стражу. Беги, пока не поздно»

Но ноги не слушались. Они приросли к полу, будто пустили корни в этот проклятый паркет.

— Ваша светлость, — выдавила она, и голос ее прозвучал чужим, далеким, — я… я не знала, что вы здесь.

— Лжете, — он усмехнулся. — Вы надеялись, что меня нет. Вы пришли за ключом.

Он поднялся из-за стола, и Алисия инстинктивно отступила на шаг — но дверь за ней уже закрылась, и ручка больно впилась в поясницу.

— Не бойтесь, — сказал он, обходя стол и приближаясь к ней медленно, как хищник, который не торопится, потому что добыча никуда не денется. — Я не причиню вам вреда.

— Я не боюсь, — ответила Алисия, и это была правда. Она не боялась его. Она боялась себя. Потому что, глядя в его глаза — темные, глубокие, с красными прожилками от алкоголя и бессонницы, — она чувствовала его боль.

— Зачем вы здесь, баронесса? — спросил он, останавливаясь в двух шагах. — Чего вы хотите на самом деле?

Алисия смотрела на него, и в голове лихорадочно крутились варианты. Сказать правду? Солгать? Ударить кинжалом и бежать?

«Джейкоб, — подумала она. — Что бы сделал ты?»

— Я хочу понять, — сказала она, и голос ее дрогнул, но она заставила себя говорить дальше. — Я хочу понять, кто вы. Зачем вы охотитесь за моей семьей. Зачем вы… — она замолчала, собираясь с духом, — зачем вы смотрите на меня так, будто я — ваше спасение.

Герцог замер.

На одно мгновение — всего лишь на одно — его лицо потеряло маску холодного высокомерия, и Алисия увидела то, что он прятал годами. Одиночество, отчаяние и страх — такой огромный, что он мог заполнить собой все море.

— Вы правда хотите знать? — спросил он, и голос его был тихим, почти неслышным.

— Хочу.

Он шагнул к ней. Еще один шаг. Теперь между ними не было расстояния — только воздух, нагретый его телом, только запах терпкого вина и полыни, только его дыхание, касающееся ее щеки.

— Я охочусь за вашей семьей, потому что наш род прокляли, — сказал он, и каждое слово падало, как капля расплавленного свинца. — Мой прадед заключил сделку с темными силами. Он получил власть, богатство, земли. А взамен… — он замолчал, и Алисия увидела, как его глаза наполнились слезами, — взамен он обрек всех своих потомков на одиночество. На вечную жажду того, чего мы не можем получить.

Он поднял руку и коснулся ее лица — легко, почти невесомо, будто она была миражом, который исчезнет, если коснуться слишком сильно.

— Я не могу любить, баронесса, — прошептал он. — Я не могу чувствовать. Все, что я могу — это хотеть, желать, забирать. Но когда я увидел вас… … что-то во мне изменилось… Впервые за много лет я что-то почувствовал…

Он наклонился и поцеловал ее.

Поцелуй был отчаянным, как у человека, который тонет и хватается за последнюю соломинку. Его губы были горячими, терпкими от вина, и Алисия чувствовала, как его руки обвивают ее талию, прижимают к себе, будто он боится, что она растворится в воздухе.

«Джейкоб, — промелькнуло у нее в голове. — Прости меня. Прости»

Она застыла, как статуя, чувствуя, как его губы движутся по ее губам, как его пальцы впиваются в ткань платья, как его сердце колотится где-то рядом — бешено, отчаянно, почти болезненно.