Алисия заметила движение у окна. Она поняла, что там, в тени тяжелых бархатных штор, притаился Томми.

— Ваша библиотека, — сказала она, проходя в глубь комнаты и стараясь держаться так, чтобы закрыть герцогу обзор на окно. — Она впечатляет. Сколько здесь книг?

— Тысячи, — ответил герцог, закрывая дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел. — Некоторые из них уникальны. Есть, например, одна... — он подошел к стеллажу, провел пальцами по корешкам, — которая рассказывает о вашей семье, баронесса. О роде Вэнсов. О том, что они хранили веками.

— И что же они хранили? — спросила Алисия, чувствуя, как Томми за ее спиной делает шаг, еще один, к двери, которая теперь была заперта.

— Знание, — герцог повернулся к ней, и в его глазах горел огонь. — Знание, которое может изменить мир. Или уничтожить его. Вы знаете, о чем я, баронесса.

— Понятие не имею, ваша светлость, — ответила Алисия, делая шаг к нему, чтобы отвлечь внимание. — Я всего лишь женщина, которая интересуется книгами.

— Женщина, — повторил герцог, и в голосе его появилась насмешка. — Вы не женщина, баронесса. Вы — хищник. Такой же, как я. Я вижу это в ваших глазах.

Он шагнул к ней, и Алисия почувствовала, как ее спина упирается в книжный стеллаж. Он стоял так близко, что она чувствовала запах его одеколона — горький, резкий, как полынь, — и тепло его тела, которое, вопреки ожиданию, было горячим, почти обжигающим.

— Чего вы хотите, баронесса? — спросил он, наклоняясь к ней. — Зачем вы здесь? Не говорите, что из-за книг.

Алисия смотрела в его глаза — темные, глубокие, как морская пучина, — и чувствовала, как время утекает сквозь пальцы. Томми был у двери, но дверь была заперта, а ключ висел на поясе герцога.

— Я здесь, — сказала она, и голос ее был низким, почти шепотом, — потому что вы меня заинтриговали, ваша светлость.

— Заинтриговал? — переспросил он, и в его глазах мелькнуло что-то вроде насмешки. — Чем именно?

— Вы смотрите на меня так, будто знаете что-то, чего не знаю я, — ответила Алисия, поднимая руку и касаясь его лица. Пальцы дрожали — она не могла это контролировать, — но она надеялась, что он примет эту дрожь за волнение. — Вы говорите загадками… Это... интригует.

Герцог замер. Его глаза — темные, бездонные — смотрели на нее с выражением, которого она не могла прочитать. И в этот момент Алисия услышала за спиной легкий скрип — Томми открыл окно, через которое можно было выбраться на карниз.

— Что это было? — герцог резко повернул голову к окну.

Томми еще не выбрался. Если герцог увидит его — все кончено. Осталось одно средство. Самое отчаянное

Алисия не думала.

Она схватила его за ворот, притянула к себе и поцеловала.

В саду, прижавшись спиной к старому дубу, стоял Джейкоб и смотрел вверх — туда, где в окне кабинета горел свет.

Поцелуй был отчаянным, как у человека, который прыгает в ледяную воду, чтобы спастись от огня. Она вложила в него всю свою злость, весь свой страх, всю свою ненависть и горечь — чего она сама не ожидала. И, может быть, что-то еще — то, что заставило ее сердце биться быстрее, а пальцы вцепиться в его плечи.

Герцог не сопротивлялся.

На одно мгновение — всего лишь на одно — он замер, будто не веря, что это происходит. А потом его руки обвили ее талию, и он ответил на поцелуй — требовательно, властно, так, будто имел на это право. Его губы были холодными, но язык — горячим, и Алисия почувствовала, как комната поплыла перед глазами, как свечи расплылись в цветные пятна, как время остановилось.

Она слышала, как за спиной скрипнуло окно — Томми выбрался наружу. Слышала, как стукнула рама — он закрыл ее за собой. Слышала, как затихают шаги по карнизу — он уходил.

Но она не могла остановиться.

Потому что в этом поцелуе было что-то, что она не ожидала найти. Что-то, что заставило ее забыть, кто она и зачем здесь.

Пальцы герцога впились в ее талию, прижимая ближе, и Алисия почувствовала, как его сердце колотится — рвано, сильно, как барабан перед казнью. Она чувствовала жар его тела через ткань платья, чувствовала, как его дыхание сбивается, как его губы — сначала холодные, а теперь горячие — движутся в такт ее собственным.

Она не знала, сколько это продолжалось. Секунду. Минуту. Вечность.

Она знала только, что когда он оторвался, мир вокруг нее изменился.

Герцог смотрел на нее тяжелым, затуманенным взглядом, и его дыхание было прерывистым, как после долгого бега. В свете свечей его лицо было прекрасным и страшным одновременно — точеные скулы, четкая линия губ, глаза, в которых горел огонь, — и Алисия вдруг поняла, что он молод. Намного моложе, чем она думала. И что под маской холодного аристократа скрывается что-то живое, настоящее, почти уязвимое.

— Что это было, баронесса? — спросил он хрипло.

— Это было, — ответила Алисия, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри все дрожало, — доказательством того, что вы меня заинтриговали, ваша светлость.

Она отступила на шаг, поправила платье, коснулась губ — они горели, как в огне. Сапфир на шее пульсировал, будто живой, и Алисия чувствовала, как тепло от камня разливается по телу, успокаивая, возвращая способность думать.

— А теперь, — сказала она, — если вы позволите, я вернусь в зал. Моя тетушка, наверное, уже ищет меня.

Герцог не ответил. Он стоял, прислонившись к стеллажу, и смотрел на нее с выражением, которого она не могла прочитать. И когда она уже щелкнула ключом в замке двери, он сказал:

— Баронесса.

Она обернулась.

— Если вы играете со мной, — сказал он, и голос его был низким, опасным, — клянусь, вы пожалеете об этом.

— Я никогда не играю в игры, в которых не могу выиграть, ваша светлость, — ответила Алисия и вышла в коридор.

Джейкоб стоял в тени у особняка, прижавшись спиной к холодной каменной стене, и смотрел вверх — туда, где в окне кабинета горел свет.

Он вернулся с корабля тайно, не сказав никому ни слова. Просто спустился в шлюпку, пересек бухту, поднялся по скалам к особняку — и теперь стоял здесь, в темноте, и ждал.

Ждал, когда она выйдет.

Ждал, когда все закончится.

Он не знал, что он увидит. Не знал, что сердце его разорвется на части в тот самый миг, когда тень на шторке кабинета покажет ему то, чего он боялся больше всего.

Сначала он увидел, как герцог подошел к ней. Как она отступила к стеллажу. Как он навис над ней, и в его движениях было что-то собственническое, почти звериное.

Потом он увидел, как она коснулась его лица.

И сердце Джейкоба остановилось.

Он видел, как их тени слились в одну. Как ее руки обвили его шею. Как он прижал ее к себе — и в этом движении не было ничего от врага. Только мужчина и женщина. Только поцелуй, в котором не было игры.

Джейкоб не слышал, как хрустнул камень под его пальцами. Не чувствовал, как кровь течет по ладони, порезанной об острый край. Он видел только их — ее, его, — и в груди поднималось что-то темное, давно знакомое.

Боль. Злость. Одиночество.

Он думал, что они с Алисией — одно целое. Что ее поцелуи принадлежат только ему. Что ее сердце — только его.

Но сейчас, глядя на то, как она целует другого, он понял: это иллюзии. Она никогда не была его. Она была свободной — такой же свободной, как море, как ветер, как смерть. И он, Джейкоб, был всего лишь одним из многих, кто хотел ее удержать.

Он отвернулся от окна, когда тени разъединились. Он не хотел видеть, что будет дальше. Не хотел знать, сколько времени она проведет в этом кабинете — одна, с ним, с врагом, который смотрел на нее как на добычу.

Он шел по темному саду, не разбирая дороги, и чувствовал, как каменная крошка хрустит под сапогами.

Он прислонился спиной к старому дубу, чьи корни уходили в землю, как якоря, удерживающие корабль в шторм, и закрыл глаза.