— Что вам нужно? — спросила Алисия, чувствуя, как внутри все застывает от холода.

— Вы, — ответил Морсини.

Он сделал знак, и двое монахов шагнули к Алисии.

Она посмотрела на Джейкоба, в его глаза, полные отчаяния и любви, и улыбнулась.

— Я люблю тебя, — сказала она одними губами, и достала спрятанный в складках платья кинжал.

Он замычал, рванулся снова, опрокидывая стул.

И в этот момент тяжелый удар обрушился на затылок Алисии.

Мир взорвался болью и ослепительным белым светом — а потом погас.

Тем временем отец Бенедетто перерезал веревки, которыми Джейкоб был привязан к стулу, когда монахи оставили его одного. Пальцы дрожали, лезвие скользило по пеньке, но он успел — услышал шаги и скользнул в тень.

Джейкоб вскочил, схватил подсвечник и встретил первого монаха ударом в висок. Второй успел выхватить кинжал — Джейкоб перехватил руку, вывернул, ударил головой в переносицу. Третий побежал — но не к выходу, а в глубь подвала, туда, где в каменном мешке ждала Алисия.

Джейкоб рванул следом. В темноте он сбил монаха с ног, прижал коленом к полу и прошептал в самое ухо:

— Где она?

Тот указал дрожащей рукой на железную дверь в конце коридора…

...Алисия очнулась от жуткой головной боли. Осторожно, боясь выдать себя, она прислушалась, делая вид, что все еще без сознания. Вокруг царила тишина, она открыла глаза, и увидела камни — серые, грубо тесаные, покрытые паутиной трещин. Своды уходили вверх, теряясь в темноте, и где-то там, наверху, мерцал единственный факел, отбрасывая на стены чудовищные тени.

Она лежала на каменном алтаре.

Плоском, холодном, с выдолбленным желобом по краю — желобом, который вел к небольшому углублению в основании. Углубление было темным, почти черным, и Алисии не нужно было объяснять, для чего оно предназначено. Жертвенная кровь должна была по нему стекать в эту чашу. Она уже видела такой алтарь в своих видениях.

Алисия осторожно попыталась пошевелиться, но тело не слушалось. Руки и ноги были привязаны к алтарю толстыми кожаными ремнями — так крепко, что кожа на запястьях онемела. Она дернулась — ремни не поддались. Только железные пряжки звякнули о камень.

— Очнулись, душа моя? — голос раздался из темноты, мягкий, почти ласковый. — А я уж начал беспокоиться. Думал, брат Морсини перестарался.

Из тени выступил герцог Монфортский.

На нем была длинная черная мантия, расшитая серебряными символами — теми самыми, что она видела на стенах склепа в родовой крепости. Трезубцы, волны, перевернутые полумесяцы — письмена древнего культа, который ее предки когда-то принесли в этот мир. Мантия была распахнута, под ней виднелась белая рубашка, расстегнутая на груди, открывающая смуглую кожу и темную поросль волос.

— Скоро все изменится, — тихо произнес герцог. — Эта ночь положит начало новой эре. Король Филипп дряхл и немощен. Я возьму трон по праву силы. Кровь Вэнсов, пролитая здесь, в этом древнем склепе, дарует мне могущество, перед которым не устоит ни одна армия. Заговор созрел, оружие готово, мои люди уже в столице…

Он подошел к алтарю и остановился, глядя на нее сверху вниз. В свете факела его красивое, хищное лицо казалось высеченным из камня. Глаза горели нездоровым огнем.

— Ты даже не представляешь, как прекрасна, — сказал он, и голос его стал хриплым. — Лежишь здесь, такая беззащитная... Как произведение искусства... Как мечта...

Он медленно провел пальцем по ее щеке. Алисия почувствовала, как по спине побежали мурашки, а к горлу подступила тошнота.

— Не прикасайся ко мне, — сказала она, и голос ее прозвучал тверже, чем она ожидала.

— А если я хочу? — он наклонился ближе, и она почувствовала запах терпкого вина. — Если я имею на это право? Ты — моя. Ты всегда была моей. С того самого мгновения, как вошла в мой дом.

— Я не вещь, — Алисия дернулась, но ремни держали крепко. — И я никогда не была твоей.

— Ошибаешься, — прошептал он. — Все вы — всего лишь вещи... Просто одни вещи дороже других. А ты — самая дорогая. Самая редкая.

Он провел ладонью по ее руке — от запястья до плеча, медленно, смакуя каждое прикосновение. Пальцы его были горячими, почти обжигающими, и Алисия почувствовала, как покрывается гусиной кожей.

— Красивая вещь. Красивое тело, — сказал он, и в голосе его зазвучала похоть. — Сильное. Гибкое. Такое, которое хочется ломать.

— Ты болен, — выдохнула она.

Герцог тихо засмеялся, но в этом смехе было безумие.

— Болен? Да, — согласился он. — Болен тобой. С того самого вечера, когда ты поцеловала меня в кабинете. Знаешь, я не спал потом… Все думал о твоих губах. О твоем запахе. О том, как ты изогнулась, когда я прижал тебя к стеллажу.

— Это была игра, — сказала Алисия. — Ты же все прекрасно понимаешь.

— Понимаю, — кивнул он. — И это делает тебя еще прекраснее. Ты готова на все ради тех, кого любишь. Ради своего пирата, ради сестры... — он наклонился еще ближе, так что его губы почти касались ее уха, — а ради себя? На что ты готова ради себя?

Она промолчала. Только сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Я хочу тебя, — сказал он, выпрямляясь, и голос его зазвенел от страсти. — Я хочу взять тебя здесь, на этом алтаре, перед тем как пустить твою кровь. Хочу, чтобы ты кричала. Чтобы ты молила о пощаде до самой последней минуты.

Он начал неторопливо снимать с себя одежду, наслаждаясь ее беспомощностью.

— А потом, — продолжил он, — на самом пике наслаждения, я перережу тебе горло. И твоя кровь, смешанная с моей, даст мне такую силу, о какой мои предки даже не мечтали.

— Ты не посмеешь, — прошептала Алисия, но в голосе ее не было уверенности.

— Посмею, — он скинул мантию на пол. — И никто меня не остановит.

Он положил руку на ее бедро, и это прикосновение было таким же жгучим, как если бы он касался голой кожи. Его пальцы сжались, впиваясь в плоть, и он наклонился, чтобы поцеловать ее.

Алисия отвернула лицо, зажмурилась. Внутри нее все дрожало от обжигающей ярости. Она непроизвольно стиснула руку в кулак, как если бы в ней было оружие.

— Всеблагие, какая же ты, — прошептал он, вдыхая запах ее волос. — Даже сейчас мечтаешь только о том, как вонзить кинжал мне в сердце. Это заводит меня еще больше.

Он отстранился, чтобы посмотреть на нее.

— Перед тем как начать, я хочу услышать, как ты произнесешь мое имя, — сказал он, — не «герцог», и не «ваша светлость» ...

— Пошел к черту, — выплюнула Алисия. — Я буду сопротивляться до последнего.

Он улыбнулся — широко, почти счастливо.

— Вот это я люблю, — сказал он и его рука скользнула выше, забираясь под подол платья. — Сопротивляйся, любовь моя. И, может быть, если обряд пройдет успешно, я оставлю тебя в живых. Как свою любимую игрушку.

Он встал, потянулся к поясу, начинал расстегивать пряжку.

— А теперь, — сказал он, — ты будешь кричать.

Герцог уже расстегнул пряжку, когда звук — далекий, едва различимый — заставил его замереть.

Сначала Алисия подумала, что ей показалось. Гул в ушах после удара, пульсирующая боль в затылке — все это смешивалось в один тягучий, вязкий фон, на котором любые звуки казались призрачными. Но герцог тоже услышал. Его рука, лежавшая на ее бедре, замерла. Голова повернулась к лестнице — туда, где каменные ступени уходили вверх, в темноту.

— Что это? — прошептал он, и впервые в его голосе Алисия услышала не сладкую вкрадчивость, а тревогу.

Над их головами раздался топот множества шагов. И лязг — металлический, звонкий, от которого у Алисии забилось сердце.

— Стража, — выдохнула она. — Королевская стража.

— Не может быть, — герцог отступил от алтаря, нашаривая рукой кинжал, который лежал на соседнем камне. — Откуда они узнали? Как они...