Наконец священник остановился перед дубовой дверью, окованной медью.

— Здесь, — сказал он. — Тайные комнаты д'Орсоли. Сюда даже слуги не заходят. Когда монахи стали слишком настойчивы, я обустроил себе здесь тихий уголок.

Он толкнул дверь, и она бесшумно отворилась.

Стены были обиты темно-зеленым штофом с выцветшим золотым узором — когда-то, наверное, очень дорогим. Пол устилал толстый шерстяной ковер, вытканный замысловатыми восточными узорами, местами вытертый. В углу стояла массивная кровать под балдахином из тяжелого бархата — такого старого, что он казался черным, но, если приглядеться, в свете свечей проступал темно-вишневый оттенок.

Гобелены на стенах изображали сцены охоты — всадники в старинных камзолах, свора гончих, олени с ветвистыми рогами. У камина стояли два кресла с высокими спинками, обитые выцветшим бархатом, и низкий столик с инкрустацией из черепахового панциря. В камине лежали сухие дрова.

Пахло лавандой — сухими букетами, развешанными по углам, — и старыми книгами.

Отец Бенедетто помог Джейкобу лечь на кровать. Он нашел кувшин с водой, но вода была мутной, с осадком, и использовать ее священник не решился. Зато в маленьком шкафчике у двери обнаружились склянка с настойкой и чистые полотенца — пожелтевшие от времени, но сухие и без плесени, — а в резном комоде лежала мужская рубашка из тонкого полотна, расшитая на вороте и манжетах.

— Это, должно быть, вещи графа, — сказал священник, протягивая рубашку Алисии. — Вашему мужу подойдет. Одеяние, в котором он сейчас, вызовет ненужные вопросы.

Джейкоб стиснул зубы, когда священник начал промывать рану. Настойка арники жгла невыносимо, и Алисия видела, как побелели его костяшки, сжимающие подлокотники кресла.

— Ты мог погибнуть, — сказала Алисия, глядя на его лицо — бледное, покрытое капельками пота. — Ты мог погибнуть, и я осталась бы одна.

— Но я же не погиб, — ответил он сквозь зубы.

— А если бы пуля попала в сердце? Если бы наемник оказался метким стрелком? Если бы монах приказал добить тебя?

— Если бы, да кабы, — усмехнулся он. — Я жив. И это главное.

— Нет, — она встала с кресла и заходила по комнате, не находя себе места. — Главное — что ты безрассудный идиот! У них были мушкеты, Джейкоб!

— Я отвлек их, — сказал он спокойно. — Я дал вам с отцом Бенедетто время спрятаться. Если бы я не вышел к ним, они бы обыскали весь подвал и нашли бы нас всех. И тогда...

— И тогда мы бы сражались все вместе! — Алисия остановилась перед ним, уперев руки в бока. — Я не какая-то беспомощная барышня, которую нужно прятать! Я — Черная Метка! Я прошла огонь и воду! Я стреляю не хуже любого наемника!

— Я знаю, — тихо сказал он.

— Ты... — голос ее дрогнул. — Ты не имеешь права решать за меня.

— А я и не решаю. Я просто делаю то, что должен. Я люблю тебя, Алисия, и как твой муж, как...

— Как идиот, — закончила она, но в голосе ее уже не было злости. — Я не для того выходила за тебя замуж, чтобы стать вдовой через неделю, не для того приплыла в эту проклятую Селецию, чтобы ты погиб от пули какого-то наемника!

Отец Бенедетто, который все это время молча обрабатывал рану, деликатно кашлянул.

— Я принесу воду и чистую ткань, утром надо будет еще раз промыть и перевязать рану, — сказал он. — А еще еду и приличную одежду. Вам надо предстать перед графом в лучшем виде… Сейчас я покину вас, дети мои, мне надо уладить кое-какие дела. Монахи думают, что угроза миновала — наследник мертв, — и они, скорее всего, разрешат мне проститься с его светлостью. Завтра я сделаю вид, что только что вернулся из Бельтайна, и мои розыски закончились неудачей... Запритесь и ждите моего сигнала. Постарайтесь не шуметь… Я постучу три раза — два коротких, один долгий. Тогда выходите. Я буду у дверей спальни... И, Джейкоб... Добро пожаловать домой...

Он осенил их знамением и вышел.

Монах ордена Святого Климента, брат Морсини — духовник старого графа Лоренцо д'Орсоли — сидел в своем кабинете, когда в дверь тихо постучали. На пороге стоял запыхавшийся служка с кожаным пакетом в руках, запечатанным сургучной печатью с изображением креста и лилии — тайным знаком ордена.

Брат Морсини принял пакет дрожащими от нетерпения пальцами. Он ждал этого мгновения долгие месяцы — с тех пор, как старый граф Лоренцо в очередной раз заговорил о своем блудном потомке. Теперь все должно было закончиться.

Он отпустил служку, запер дверь на засов и только тогда аккуратно сломал печать. В пакете, кроме присланного документа, находился еще и чистый лист плотной белой бумаги. В нижнем левом углу листа брат Морсини обнаружил неприметный крестик.

Повертев лист в руках, он зажег свечу и подержал бумагу над пламенем. По всему листу стали отчетливо проступать темно-коричневые строки тайного письма.

«Сим извещаю ваше преподобие о свершении мною, недостойным служителем Ордена, возложенного на меня поручения. Опасность, грозившая нашему святому делу, устранена. Заверяю вас в гибели незаконного графского отпрыска — разбойника Джейкоба, сына Катарины Сфорца, — и об отсутствии у него прямых потомков. Тайна его рождения умерла вместе с ними. Приложенные документы должны устранить все последние сомнения и колебания завещателя».

Монах почувствовал, как заботы и волнения последних лет уступили место чувству глубокого удовлетворения. Это были документы, подтверждающие смерть графского отродья. Миллионы золотых монет вскоре заполнят пустующую кассу ордена и упрочат положение самого монаха.

Брат Морсини перекрестился и развернул приложенные бумаги. Среди них была выписка о смерти Катарины Сфорца, пребывающей в заключении, с печатью и подписью нотариуса. В документе значилось, что бывшая певица скончалась много лет назад. Вторым листом шло свидетельство о смерти ее сына Джейкоба, погибшего в кораблекрушении у берегов Селеции.

— Теперь ничто нам не помешает, — прошептал монах, пряча документы в нагрудный карман. — Граф умрет, а золото и документы достанутся нам.

Он послал слугу в хозяйские покои — пригласить старого графа на вечернюю молитву. Слуга застал старика вкушающим сон после продолжительной прогулки в гондоле. Превозмогая усталость, дряхлый граф спустился в молельню. Во время службы он сидел на скамеечке, заботливо поддерживаемый слугой.

После короткой мессы брат Морсини поднялся вместе с графом в его покои, где у них состоялся долгий разговор.

— Ваша светлость, — сказал монах, держа в руках полученные документы, — пришли печальные вести. Ваш сын Джейкоб погиб. Его мать, Катарина тоже скончалась. Ни законных наследников, ни близких родственников у них не осталось. С прискорбием сообщаю, что ваш род, увы, пресекся.

Старый граф Лоренцо д'Орсоли побледнел. Глаза его наполнились слезами.

— Всеблагие покарали меня, — прошептал он. — Это приговор мстящей судьбы. Розыски сына составляли главную цель последних лет моей жизни, но слишком поздно я принялся за них! После гибели жены я посвятил себя воспитанию нашей дочери Лилиан, и не протянул вовремя руку помощи своему несчастному первенцу. За этот грех справедливое небо не только отняло у меня мою малютку, но и лишило надежды отыскать дитя, так легкомысленно забытое мною…

— Ваша светлость, — брат Морсини склонил голову в смиренном поклоне, — Всеблагие видят вашу скорбь. Но они же даровали вам утешение — возможность обратить земное богатство в небесное заступничество. Подумайте, скольким душам вы поможете обрести спасение, если ваше щедрое сердце укажет путь вашему достоянию в лоно святой церкви. Орден Святого Климента, который я недостойно представляю, смиренно примет ваш дар как знак высшего благочестия. Разве это не лучшая участь для вашего наследия?

Старый граф долго молчал, глядя в окно на вечернюю Селецию. Потом кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Пусть будет так.