— Джейкоб? — голос раздался из темноты, и он вздрогнул.

Алисия стояла в трех шагах от него, и ее лицо было бледным, как луна. Платье — почти черное в темноте — сливалось с ночью, и только сапфир на шее горел, как глаз хищника. Она смотрела на него, и в ее взгляде было что-то, чего он не мог прочитать. Вину? Боль? Или, может быть, вызов?

— Ты видел? — спросила она, и в голосе ее не было вопроса. Только утверждение.

— Видел, — ответил он, и голос его был чужим, далеким, как голос человека, который уже умер, но еще не знает об этом.

Алисия сделала шаг к нему. Еще один. Ее юбки зашуршали по гравию, и этот звук был единственным, что нарушало тишину. Она подошла так близко, что он чувствовал запах ее духов — морской бриз и что-то сладкое, что напоминало ему о ночах, проведенных в ее объятиях.

— Это было не то, что ты думаешь, — сказала она, и в голосе ее прозвучало что-то, похожее на мольбу.

— А что это было? — спросил он, и голос его, вопреки ожиданию, прозвучал ровно, спокойно, как поверхность моря перед бурей. — Игра? Притворство? Или ты действительно...

— Томми был в опасности… И вообще, не смей, — перебила она, и в голосе ее зазвенела сталь. — Не смей спрашивать меня об этом. Не после того, что ты со мной сделал.

Джейкоб замер.

Ветер донес до него новые звуки — шаги по гравию, смех из особняка, далекий крик ночной птицы. Но он слышал только слова, которые она сказала. Слова, которые не имели смысла. И в то же время — имели. Слишком большой.

— Что ты сказала? — переспросил он, и в голосе его появилось что-то, чего он не слышал в себе много лет. Страх.

Алисия посмотрела на него. В свете луны ее глаза казались почти черными, бездонными, и в них горело что-то, что он не мог прочитать. Тайна. Или, может быть, правда, которую он не был готов услышать.

— Ты не знаешь, — сказала она, и голос ее был тихим, почти неслышным. — Ты не знаешь, кто ты. И кем ты станешь.

Она повернулась и пошла прочь, в темноту сада, оставив его одного под звездами.

— Что это значит? — крикнул он ей вслед, но она не обернулась. Только юбки мелькнули в темноте — почти черные, как крылья ночной птицы, — и исчезли.

Джейкоб стоял под старым дубом, глядя вслед Алисии, и чувствовал, как каждая клетка его тела кричит от боли. Она уходила в темноту сада, синий бархат платья сливался с ночью, и с каждым ее шагом расстояние между ними становилось пропастью, которую он не знал, как преодолеть.

— Что это значит? — повторил он, но ветер унес его слова в ночь.

Он провел рукой по лицу, стирая пот, смешанный с кровью из порезанной ладони. Пальцы дрожали от глухой, тяжелой боли, которая поселилась в груди, когда он увидел их тени, слившиеся в одно целое.

— Нужно уходить, — тряхнул он головой. Голос прозвучал хрипло, чуждо.

Он сделал шаг к калитке, но замер, услышав шаги.

Шесть, семь, восемь пар ног, ступающих по гравию с той слаженностью, которая бывает только у солдат, привыкших двигаться в строю. Гравий хрустел под тяжелыми сапогами, где-то звякнула металлическая пряжка.

Джейкоб напрягся. Его рука скользнула к поясу, где был спрятан пистолет — тяжелый, одноствольный, с серебряной насечкой на рукоятке, подарок Алисии. Второй пистолет он носил в сапоге, третий — за пазухой, на тот случай, если первые два подведут. Шпага висела на левом боку, и ее рукоять удобно ложилась в ладонь.

— Он здесь, — раздался голос из темноты. Грубый, хриплый, с металлическими нотками человека, который привык отдавать приказы. — Уже третий за этот вечер. Держи вора, ребята.

Из тени выступили фигуры.

Восемь человек. Восемь пар глаз, сверкающих в свете факелов, которые внезапно зажглись по всему саду, выхватывая из тьмы дубы, кусты роз, статую нимфы с разбитым лицом. Восемь шпаг, обнаженных и направленных прямо на Джейкоба.

Люди в синих мундирах с серебряным шитьем — личная гвардия герцога Монфортского. На груди каждого — вышитая серебром лилия, три лепестка, перевитые терниями.

Джейкоб усмехнулся. В этой усмешке было что-то от того волчонка, который когда-то сбежал из приюта с кухонным ножом в руке.

— Восемь на одного, — сказал он, и голос его был спокоен — слишком спокоен для человека, который стоял лицом к лицу со смертью. — Герцог, видно, не привык рисковать.

— Бросай оружие! — рявкнул офицер — коренастый мужчина с седыми усами и шрамом через всю щеку. — Ты окружен, парень. Не усугубляй.

— Я тебе не парень, — ответил Джейкоб.

Он выхватил пистолет быстрее, чем они успели моргнуть.

Выстрел разорвал ночную тишину, и один из гвардейцев рухнул на землю, сжимая пробитое плечо. Крик боли смешался с руганью офицера и звоном шпаг — остальные бросились вперед, не дожидаясь команды.

Второй, третий выстрел — еще два гвардейца упали, хрипя и захлебываясь кровью.

Но их было восемь.

— Бросай! — закричал офицер, но Джейкоб уже бросил бесполезный пистолет и выхватил шпагу.

Лезвие сверкнуло в лунном свете, и он шагнул вперед, рубя, коля, уклоняясь.

Один стражник попытался парировать, но Джейкоб был быстрее. Его шпага скользнула по лезвию противника, нашла брешь в защите и вонзилась в горло. Гвардеец захрипел, схватился за рану, кровь хлынула между пальцами, и он осел на землю, как подкошенный.

Второй бросился на Джейкоба с криком, но Джейкоб ушел в сторону, пропустил удар мимо, и в ответном движении шпага рассекла гвардейцу бедро. Тот заорал, упал на колено, и Джейкоб добил его быстрым, точным ударом в шею.

Третий не полез вперед — отступил, выхватил пистолет и выстрелил. Пуля просвистела мимо уха Джейкоба, впилась в ствол дуба, и Джейкоб, не раздумывая, метнул в стрелка свой кинжал — тот самый, что был спрятан в голенище сапога. Клинок вонзился гвардейцу в плечо, и тот выронил пистолет, завыл от боли.

Четвертый и пятый наступали с двух сторон, и Джейкоб понял, что это конец. Он крутился волчком, отбивая удары, но сил становилось меньше. Кровь из порезанной ладони делала рукоять шпаги скользкой, и он боялся, что оружие выпадет в самый неподходящий момент.

— Сдавайся, — крикнул офицер, и в голосе его впервые прозвучал страх. — Ты ранен. Ты не уйдешь.

Джейкоб хотел ответить, но не успел.

Он услышал шаги. Легкие, быстрые, почти бесшумные — такие бывают только у тех, кто привык передвигаться в темноте.

— Остановитесь! — раздался голос, от которого у Джейкоба замерло сердце. — Ради всего святого, остановитесь!

Алисия выбежала из темноты сада, и в свете факелов ее платье — синий бархат, серебряная вышивка — развевалось на ветру, как знамя. Волосы, выбившиеся из прически, падали на плечи, и в ее глазах застыл ужас.

Настоящий, неподдельный ужас.

— Баронесса! — офицер вытянулся в струнку, узнав ту, кто час назад танцевала с герцогом. Его шпага опустилась, и он сделал шаг назад, пропуская ее вперед. — Прошу вас, отойдите! Этот человек опасен! Он убил моих людей!

— Беги, — прошептала она одними губами, повернувшись к Джейкобу. — Беги, я отвлеку их.

Алисия поднесла дрожащие руки к лицу и громко застонав, упала прямо на руки подбежавшего офицера. Тот замешкался, пытаясь подхватить нежную барышню.  Солдат рядом замер, опешив от такой сцены.

Джейкоб колебался секунду. Вторую. Третью. Потом отбросил шпагу и рванул к калитке.

Он слышал, как за спиной кричат гвардейцы, как зовут подмогу, как офицер ругается сквозь зубы. Раздался выстрел, но он не оборачивался. Он бежал, перепрыгивая через кусты, через корни, через собственный страх, и когда он наконец выскочил на улицу, когда запрыгнул в карету, которая ждала его с зажженными фонарями, он услышал, как где-то позади, в саду, раздался крик.

Крик герцога.

— Баронесса! Что с вами?

Алисия лежала на руках герцога, чувствуя, как его пальцы — сильные, горячие — прижимают ткань к ее плечу, пытаясь остановить кровь. Боль была острой, пульсирующей, но сквозь эту боль она чувствовала странное облегчение.