Он успел. Он убежал. Он жив.
— Зачем? — повторял герцог, и в голосе его было недоумение. — Зачем вы это сделали? Зачем вы подставились под пулю, когда я начал стрелять? Вы не знали этого человека.
— Я видела, — прошептала Алисия, и губы ее дрожали, — как были убиты те люди. Я не могла смотреть на еще одну смерть.
— Но он — преступник! Он убийца!
— А вы, ваша светлость? — спросила Алисия, и в глазах ее — мутных от боли — мелькнул вызов. — Вы не убийца?
Герцог замер.
Его лицо — красивое, холодное — исказилось, и в глазах — темных, глубоких — мелькнуло что-то, чего Алисия не ожидала увидеть. Настоящая, живая боль.
— Вы правы, — сказал он тихо. — Я убийца. Но я не хотел убивать вас.
— Я знаю, — прошептала Алисия. — Вы целились в него.
— Я целился в него, — повторил герцог. — А вы встали между нами. Почему?
Алисия закрыла глаза. Она не могла сказать правду — что этот человек был ей дороже жизни, что она знала его в другой жизни, что она вернулась из будущего, чтобы спасти его. Герцог не должен был знать. Никто не должен был знать.
— Потому что, — сказала она, открывая глаза, — мне стало страшно. Я видела слишком много смертей. И я решила, что должна остановить хотя бы одну.
Герцог смотрел на нее долгим, тяжелым взглядом. Потом поднял ее на руки — легко, будто она ничего не весила, — и понес к особняку.
— Врача! — крикнул он, переступая порог. — Немедленно врача!
Алисия видела, как мелькают лица — гости, слуги, гвардейцы, — как люди шарахаются в стороны, как кто-то крестится, кто-то шепчет молитвы. Свечи в люстрах казались ей звездами, и она плыла среди этих звезд, как корабль в шторм.
Герцог внес ее в комнату — большую, с высокими потолками, с тяжелыми шторами из темно-синего бархата, с камином, в котором горел огонь. На стене висел гобелен, с изображением охоты на единорога, вышитый золотом и серебром, пахло лавандой и воском, смешанным с чем-то сладким, приторным.
Он опустил ее на кровать — широкую, с балдахином, застеленную белоснежными простынями, — и Алисия почувствовала, как мягкий шелк касается ее затылка, как подушка — пуховая, прохладная — принимает ее голову.
— Воды, — приказал герцог кому-то за спиной. — И врача. Живо!
— Уже, ваша светлость, — раздался голос из дверей. — Господин Ларош уже в пути.
Алисия открыла глаза. Сквозь пелену боли она увидела герцога — он стоял у кровати, и его лицо было бледным, как полотно. Черный плащ валялся на полу, белая рубашка была забрызгана ее кровью.
— Вы не должны были этого делать, — сказал он, и голос его дрожал. — Вы не должны были рисковать своей жизнью ради незнакомца.
— Может быть, — ответила Алисия, и губы ее изогнулись в слабой улыбке, — я не хотела, чтобы на ваших руках была еще одна смерть.
Герцог замер. Он хотел ответить, но в этот момент дверь распахнулась, и в комнату стремительно вошла Маргарет.
— Алисия! — воскликнула она, бросаясь к кровати. — Дитя мое, что с тобой? Я прибежала, как только услышала... Мне сказали, что кто-то стрелял, что ты ранена, что...
Она осеклась, увидев герцога. Ее глаза — острые, цепкие — сузились, и в них мелькнуло что-то, чего Алисия не могла прочитать. Гнев? Страх? Или, может быть, торжество?
— Ваша светлость, — Маргарет выпрямилась, и в ее голосе зазвенел холод, которого Алисия не слышала даже в самые трудные моменты их разговоров. — Я надеюсь, вы отдаете себе отчет в том, что моя племянница могла погибнуть по вашей вине?
Герцог побледнел еще больше.
— Госпожа де Валькур, — сказал он, и в голосе его впервые прозвучало искреннее раскаяние, — я приношу свои глубочайшие извинения. Это была трагическая случайность. Я целился в беглеца, а баронесса...
— Баронесса встала между вами и вашей жертвой, — закончила Маргарет, и в ее голосе была горечь. — Я знаю. Моя племянница всегда была склонна к безрассудству.
— Тетя, — слабо возразила Алисия, но Маргарет не обратила на нее внимания.
Герцог склонил голову.
— Я предлагаю, — сказал он, — чтобы баронесса осталась в моем доме до полного выздоровления. Я обеспечу ей лучший уход, лучшего врача, лучшие лекарства. А вы, госпожа де Валькур, — он повернулся к Маргарет, — можете остаться с ней. Я выделю вам комнаты рядом. Чтобы вы могли следить за ее состоянием и...
Маргарет замерла.
— Вы предлагаете нам жить в вашем доме? — переспросила она, и в голосе ее прозвучало недоверие.
— Я настаиваю на этом, — ответил герцог. — Баронесса получила рану по моей вине. Я несу за нее ответственность. И я хочу, чтобы она чувствовала себя в безопасности.
— В безопасности? — Маргарет усмехнулась, но в усмешке этой не было насмешки — скорее удивление. — В доме человека, который только что в нее стрелял?
Герцог вздрогнул, будто от пощечины.
— Я понимаю, как это звучит, — сказал он. — Но клянусь вам, госпожа де Валькур, я не причиню баронессе вреда. Никогда больше. Я даю слово.
— Слово Монфора, — тихо сказала Маргарет, и в ее голосе было что-то, чего Алисия не могла понять.
— Тетя, — вмешалась Алисия, чувствуя, что разговор заходит слишком далеко. — Ваша светлость, — она повернулась к герцогу, — я благодарна за ваше предложение. Но я не хочу быть обузой. Как только врач разрешит, я вернусь в дом тетушки.
— Не стоит беспокоиться, баронесса, — сказал герцог, и в голосе его прозвучало что-то, от чего у Алисии замерло сердце.
Маргарет смотрела на него долгим, тяжелым взглядом. Потом перевела взгляд на Алисию, и в ее глазах мелькнуло что-то, похожее на согласие.
— Хорошо, мы останемся, ваша светлость, — Маргарет склонила голову в легком поклоне. — Надеюсь, наше пребывание здесь будет... продуктивным.
Маргарет подошла к кровати, села на край, взяла Алисию за здоровую руку.
— Ты в порядке? — спросила она тихо.
— Жива, — ответила Алисия. Герцог отвернулся. Он встал, подошел к окну, и в свете свечей его фигура казалась высеченной из камня — холодной, чужой, прекрасной.
— Все к лучшему, — прошептала Маргарет. — Ну что ж, раз уж мы остаемся, нужно использовать этот шанс.
— Какой шанс?
— Шанс узнать секреты этого дома, — усмехнулась она. — Шанс найти то, за чем мы пришли…
— Ваш врач, ваша светлость, — раздался голос из дверей.
В комнату вошел маленький, круглый человечек в очках, с саквояжем в руках. От него пахло мятой и чем-то лекарственным, горьким.
— Сюда, господин Ларош, — герцог указал на кровать, не поворачиваясь.
Врач подошел к Алисии, и его маленькие, пухлые руки — такие нежные, такие осторожные — начали разрезать платье у плеча, обнажая рану. Алисия закусила губу, чтобы не закричать, когда ткань отодралась от запекшейся крови.
— Пуля прошла навылет, — сказал врач после быстрого осмотра. — Кость не задета, артерии целы. Кровотечение я остановлю, но рану нужно промыть и зашить.
— Зашейте, — приказал герцог. — И сделайте так, чтобы она выжила.
— Она выживет, ваша светлость, — врач открыл саквояж, доставая инструменты — иглы, нити, флаконы с настоями. — Но шрам останется.
— Это не страшно, — сказала Алисия, и голос ее был слабым, но твердым. — Я переживу.
Герцог повернулся к ней, и в его глазах — темных, бездонных — было что-то, чего она не могла прочитать. Восхищение? Или, может быть, сожаление?
— Вы удивительная женщина, баронесса, — сказал он. — Я таких не встречал.
— Наверняка встречали, ваша светлость, — ответила Алисия, чувствуя, как боль уходит, сменяясь странной, тягучей усталостью. И похлопала ресницами, почувствовав, как Маргарет многозначительно сжала ее руку. — Но вокруг вас вьется столько женщин, что вы просто не обращали внимание.
Герцог усмехнулся и отвернулся к окну.
Врач дал выпить ей лекарство, и мир поплыл перед глазами, расплываясь цветными пятнами. Последнее, что она увидела, — лицо герцога, склоненное над ней, и раскаяние в его темных, глубоких глазах.
