Они вышли в сад — старый, запущенный, пахнущий диким виноградом и увядающими розами. Луна только начинала всходить, и в ее серебристом свете Белый дворец казался призрачным, ненастоящим — будто выросшим из сна.

— Красивое место, — сказала Алисия. — Жаль, что мы не можем здесь остаться.

— Можем, — ответил Джейкоб. — Потом. Когда все закончится.

— А когда оно закончится? — спросила она.

— Не знаю, — честно ответил он. — Но я верю, что это случится. И мы будем жить. Долго и счастливо. Вместе. Потому что если не верить, то зачем все это?

Отец Бенедетто, стоявший чуть поодаль, перекрестился и беззвучно зашевелил губами, творя молитву.

Темная вода канала едва колыхалась, когда Алисия и Джейкоб отчалили от маленькой пристани на окраине Селеции. Было около полуночи — луна пряталась за тяжелыми тучами, и только редкие звезды мерцали сквозь разрывы, словно подмигивая беглецам.

Старая рыбацкая лодка пахла сетями, тиной и дегтем. Джейкоб взялся за весла, Алисия устроилась на корме, натянув на голову капюшон простого шерстяного плаща.

— Ты уверен, что нас не узнают? — спросила она, глядя, как удаляются огни Белого дворца.

— Никто не станет искать графа и графиню в рыбацкой посудине, — ответил Джейкоб, равномерно работая веслами. — Они будут смотреть на юг, на королевскую дорогу, где отец Бенедетто поведет пустую карету с нашими переодетыми матросами. А мы уйдем по воде на север, а потом повернем на восток. И к тому времени, когда они поймут, что их обманули, мы будем уже в столице.

— А как же священник? — Алисия поежилась от ночного холода. — Не опасно ли ему оставаться?

— Ребята помогут ему, — покачал головой Джейкоб. — Да и потом, он нужен монахам живым. Пока он единственный, кто знает, где мы. Убить не посмеют — тогда они потеряют последнюю ниточку к нам. Отец Бенедетто согласился, он знает, на что идет.

Они замолчали. Только весла мерно разрезали воду, и где-то вдалеке кричала ночная птица — тоскливо, протяжно, как по покойнику.

А на причале, провожая их взглядом, стоял отец Бенедетто в черной сутане. Он смотрел на лодку, скрывающуюся в темноте, и шептал:

— Да хранят вас Всеблагие, дети мои. И дадут нам сил довести это дело до конца.

Потом повернулся и пошел обратно во дворец — играть свою роль.

К двум часам ночи лодка причалила к пустынному берегу — там, где заканчивались владения д'Орсоли и начинались земли, принадлежавшие короне. Джейкоб вытащил лодку на песок, спрятал ее в прибрежных кустах, и они двинулись вверх по склону, туда, где в свете звезд угадывался силуэт старой фермы. За несколько мелких монет хозяин разрешил им переночевать на сеновале.

— Здесь наши апартаменты, — сказал Джейкоб, толкая скрипучую дверь сарая.

Внутри пахло сухой травой, сеном и мышами. Луна пробивалась сквозь щели в крыше, отбрасывая на пол серебристые полосы. В углу, как будто специально для них, стояла огромная копна сена.

— Графская спальня, — усмехнулась Алисия, взбираясь наверх и проваливаясь в душистое колючее разнотравье.

— Лучше, чем любой дворец, — ответил Джейкоб, следуя за ней. — Здесь хотя бы нет этих проклятых монахов.

Он лег рядом, расстелив толстое одеяло, и положил голову на сплетенные руки, уставился в потолок. Алисия повернулась на бок, устроилась у него на плече и прикрыла глаза.

— Джейкоб, — сказала она через минуту.

— Мм?

— Я боюсь.

— Чего?

— Не знаю. Всего. Короля, капеллана, монахов... того, что мы не успеем. Того, что проклятие все равно сработает. Что я потеряю тебя.

Он повернул голову, посмотрел на нее. В темноте его глаза казались почти черными — бездонными, как море в глухую полночь.

— Ты не потеряешь меня, — сказал он. — Я же обещал. Помнишь?

— Помню, — она провела пальцем по его щеке, по губам, подбородку. — Ты много чего обещал.

— И все исполню, — прошептал он, перехватывая ее руку и прижимаясь губами к ладони.

Поцелуй был долгим, медленным — как будто он пробовал ее кожу на вкус, как будто хотел запомнить каждый сантиметр. Алисия вздохнула, придвинулась ближе, чувствуя, как его тело — горячее, сильное, живое — отвечает на ее движение.

— Джейкоб, — прошептала она снова, но теперь это имя звучало иначе.

Он жадно поцеловал ее. Алисия ответила — так же яростно, так же отчаянно, забывая о том, что они в чужом сарае, что утром их ждет долгая дорога, что за ними охотятся монахи.

Его руки скользнули под ее рубашку, и Алисия выгнулась навстречу, чувствуя, как его пальцы — такие уверенные, такие умелые — заставляют ее забыть обо всем на свете. Она тихо застонала, когда он коснулся губами ее шеи, ключицы, ложбинки между грудей. Ее пальцы запутались в его волосах — светлых, мягких, пахнущих морем и дорогой.

— Тише, — прошептал он, поднимая голову. — Нас могут услышать.

— Пусть, — выдохнула она. — Пусть слышат. Пусть знают, что я люблю тебя. Что ты — мой муж. Что мы — одно целое.

Они любили друг друга долго и медленно. Сено шуршало под ними, пахло сухой травой, летом и свободой. Луна пробивалась сквозь щели в крыше, отбрасывая на их переплетенные тела серебристые полосы. Где-то далеко кричала ночная птица, но здесь, на сеновале, существовали только они.

Алисия села на него верхом, откинувшись назад, положив ладони ему на бедра. Ее длинные волосы рассыпались по плечам, касаясь его колен.

Джейкоб лежал на спине, зарывшись в сено, и смотрел на нее снизу вверх — на ее распущенные волосы, на ее голову, запрокинутую к звездному небу, на ее грудь, которая мерно колыхалась в такт ее движениям. Его руки лежали на ее бедрах, поглаживая, сжимая, направляя.

— Ты прекрасна, — прошептал он, и голос его сорвался на хрип. — Самая прекрасная женщина в мире.

Она наклонилась вперед, и ее груди оказались прямо перед его лицом — упругие, мягкие, манящие. Он протянул руку и коснулся одной из них — сначала кончиками пальцев, едва-едва, пробуя. Потом взял в ладонь, чувствуя, как сосок твердеет под его прикосновением, как Алисия выдыхает с тихим стоном.

— Вот так? — спросил он, поглаживая большим пальцем.

— Да, — прошептала она, прикрывая глаза. — Еще.

Он поднес губы к ее груди и поцеловал — медленно, нежно, обводя языком сосок, покусывая. Алисия застонала громче, вцепившись пальцами в его плечи, и ее бедра начали двигаться — плавно, ритмично, в такт ее дыханию.

— Джейкоб, — выдохнула она, — не останавливайся.

Он и не думал останавливаться.

Одной рукой он ласкал ее грудь, а другой придерживал ее за талию, помогая двигаться. Она скакала на нем, то ускоряясь, то замедляясь, и каждый ее стон отдавался в его теле дрожью.

Сено шуршало под ними, где-то скрипнула половица, но им было все равно. Она первой достигла кульминации с тихим, протяжным стоном, содрогаясь всем телом, сжимаясь вокруг него так сильно, что он едва не закричал от удовольствия.

Она упала ему на грудь, мокрая от пота, тяжело дышащая, счастливая. Он обнял ее и поцеловал в макушку.

— Я люблю тебя, — прошептал он в ее волосы, чувствуя, как блаженство охватывает все его тело.

— Я тоже, — ответила она, прижимаясь ближе. — Я тоже.

А потом Алисия уснула, уткнувшись носом в его плечо, и Джейкоб долго смотрел на нее — на ее спокойное лицо, на рассыпавшиеся по сену волосы, на чуть приоткрытые губы.

«Я ни за что не дам тебя в обиду, — пообещал он мысленно. — Даже если ради этого придется умереть».

Утром они проснулись от крика петуха. Алисия села на сене, растрепанная, сонная, с отпечатками соломы на щеке, и вдруг рассмеялась — звонко, по-детски, как в те далекие времена, когда она еще не была Черной Меткой, а была просто девчонкой, которая верила в счастье.

— Что? — спросил Джейкоб, протирая глаза.

— Ничего, — она наклонилась и поцеловала его в нос. — Просто я счастлива. Здесь и сейчас, в в этом сарае.