— Я ненавижу, когда ты уходишь, — прошептал он, опускаясь ниже, прижимаясь к ней всем телом. Она чувствовала его желание — твердое, горячее, неутолимое. — Я ненавижу каждую секунду, когда тебя нет рядом.

— Я здесь, — выдохнула она, выгибаясь навстречу ему. — Я здесь, Джейкоб. Я...

Он не дал ей договорить.

Его губы нашли ее шею, и она застонала, чувствуя, как его язык скользит по пульсирующей жилке, как зубы покусывают нежную кожу, оставляя следы, которые будут гореть до утра. Его руки спустились к вороту ее платья, и пуговицы послушно выскользнули из прорезей.

— Я хочу видеть тебя, — прорычал он, нетерпеливо стягивая с нее платье, сорочку, слой за слоем. — Хочу чувствовать тебя. Всю.

Он раздевал ее с мучительной нежностью, и в этой нежности была такая глубокая, первобытная страсть, что у Алисии перехватывало дыхание. Его пальцы скользили по ее коже, оставляя за собой дорожки огня, и она выгибалась навстречу каждому прикосновению, теряя счет времени, теряя себя.

Когда его губы коснулись ее груди, она вцепилась в его волосы, прижимая его ближе, и услышала свой собственный стон — низкий, протяжный, полный такого желания, что его хватило бы, чтобы зажечь море.

— Боги, — прошептал он, отрываясь на мгновение, чтобы посмотреть на нее. — Какая же ты красивая...

Когда она осталась совсем нагой, он накрыл ее собой, прижимаясь всем телом, и она чувствовала, как его рубашка трется о ее обнаженную кожу, как его бедра вжимаются в ее, как его желание пульсирует в такт ее собственному.

— Скажи, что ты моя, — потребовал он, глядя ей в глаза. — Скажи, что я не просто...

— Я твоя, — перебила она, обхватывая его лицо ладонями, вглядываясь в серебристые глаза, которые смотрели на нее с такой жадной, отчаянной надеждой. — Только твоя. Всегда твоя.

Что-то сломалось в нем. Или, может быть, наоборот — собралось воедино. Она видела, как его глаза стали темными, почти черными, как напряглись мышцы, как перехватило его дыхание.

Он отстранился ровно настолько, чтобы стянуть через голову рубашку, и Алисия замерла, глядя на его тело — широкие плечи, сильные руки, грудь, покрытая легкой порослью светлых волос, убегающих вниз, к поясу штанов. И шрамы. Множество шрамов — старых и новых, белых и розовых, напоминающих о каждом бое, каждой опасности, через которую он прошел ради нее.

— Смотри на меня, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты видела, как я люблю тебя.

Он вошел в нее резко, с рычанием, и Алисия вскрикнула, вцепившись ногтями в его плечи.

Мир сузился до одной точки — до него. До его ритма, его дыхания, его имени, которое она шептала, стонала, кричала в темноту каюты. Он двигался в ней, и каждое движение было как удар — глубокий, сильный, доводящий до грани безумия. Она чувствовала, как напрягаются его мышцы под ее пальцами, как капли пота падают на ее грудь, как его губы ищут ее губы, чтобы заглушить крики, которые рвутся наружу.

— Джейкоб... Джейкоб...

— Вот так, — прохрипел он, ускоряясь.

Волна накрыла их одновременно.

Алисия чувствовала, как он содрогается, как напрягается каждая его мышца, как его крик — хриплый, рваный, почти болезненный — застывает у нее на губах. И в этот момент, когда мир рушился и собирался заново, она поняла то, что должна была понять много лет назад.

Он не просто любил ее. Он жил ею. Каждым вздохом, каждым ударом сердца, каждой мыслью. И если она потеряет его — не в том будущем, которое она надеялась изменить, а сейчас, сегодня, этой ночью — она потеряет себя.

…А потом наступила тишина.

Только их дыхание, смешанное и тяжелое. Он скатился с нее, притянул к себе, уткнулся лицом в ее волосы, и она чувствовала, как его руки дрожат — этот сильный, несгибаемый мужчина трепетал, как мальчишка.

— Если завтра ты не вернешься, — сказал он тихо, и голос его был хриплым, сломанным, полным той уязвимости, которую он никому, кроме нее, никогда не показывал, — я пойду за тобой хоть на край света. Клянусь всеми богами, Алисия. Даже если ты прикажешь остаться.

Она не ответила.

Только прижалась крепче, чувствуя, как по щеке скатывается слеза, горячая, соленая, пахнущая морем и отчаянием.

«Не дай мне его потерять, — мысленно взмолилась она той силе, которая вернула ее в этот день, в эту ночь, в его объятия. — Не дай мне сделать так, чтобы он снова меня ненавидел. Не дай мне снова убить его любовь».

Утром в дверь постучали — один длинный удар, три коротких — кто-то свой.

Алисия накинула халат, подошла к двери, приоткрыла.

На пороге стоял Томми.

— Капитан! — выдохнул он. — Поручение выполнено! Ваша сестра и ее семья на перевале. Их встретили люди барона. Через три дня они будут в горах.

Алисия выдохнула — с облегчением, которое не чувствовала уже много дней.

— Ты уверен?

— Точно, капитан. Я сам проводил их до развилки. Дальше они поехали с проводником.

— Молодец, — она потрепала его по голове. — Иди отдохни. Сегодня у нас будет трудный день.

Томми кивнул, зевнул и побрел в свою комнату.

Алисия закрыла дверь, прислонилась к ней спиной.

— Сестра в безопасности, — сказала она. — Теперь я могу идти к герцогу.

Джейкоб уже оделся и стоял у окна, глядя в темноту.

— Ты уверена, что не хочешь, чтобы я поехал с тобой? — спросил он.

— Уверена. — Алисия подошла к нему, поправила ворот его рубашки. — Ты нужен на корабле. Я поеду к тете Маргарет, она поможет мне собраться на бал. А ты — на «Месть». Проверь все, подготовь команду. Через три дня мы встречаемся в бухте Святого Михала.

— А письмо отцу Бенедетто? — напомнил он.

— Я отправлю его от тетушки.

Джейкоб кивнул. Он взял ее лицо в ладони и быстро поцеловал.

— Возвращайся, — прошептал в губы.

— Обязательно, — ответила она.

Он вышел.

Утром Алисия отправила Грету — свою мнимую компаньонку — домой с щедрым вознаграждением.

— Спасибо тебе, — сказала она, обнимая старуху. — Без тебя ничего бы не вышло.

— Ты только береги себя, чертовка, — буркнула Грета, пряча мешочек с монетами.

Алисия оделась в простое дорожное платье и вышла во двор, где ее ждал экипаж.

— На улицу Роз, — сказала она Томми, исполняющему роль ее пажа.

Карета тронулась.

Особняк тети Маргарет встретил ее запахом свежей выпечки и цветущего сада.

Старая леди уже ждала в гостиной, окруженная служанками с коробками и сундуками.

— Сегодня ты идешь на бал — сказала Маргарет вместо приветствия, окидывая ее цепким взглядом. — И ты будешь самой красивой женщиной там.

Они поднялись наверх — в будуар, где уже были разложены платья, драгоценности, веера и перчатки…

Алисия стояла посреди спальни, чувствуя себя куклой, которую наряжают к празднику.

— Это платье не годится, — сказала Маргарет, когда первое облачение — бледно-розовое, с пышными рукавами — натянули на Алисию. — Слишком невинное. Она не должна казаться девочкой. Она должна быть женщиной. Загадочной. Опасной. Подайте вот это, темно-синее. Как море в шторм.

Принесли темно-синее платье. Оно было из тяжелого бархата, с глубоким декольте и рукавами, открывающими плечи. Серебряная нить, вплетенная в ткань, мерцала при каждом движении, как лунная дорожка на воде. Кружева на вороте и манжетах были такими тонкими, что казались сотканными из морской пены.

— Да, — сказала Маргарет, окинув Алисию взглядом. — Это оно.

Служанки зашнуровали корсет, и Алисия охнула, когда ребра сдавило. Она привыкла к мужской одежде, к свободным рубашкам и курткам, к тому, что можно дышать полной грудью. Теперь каждый вдох был коротким, поверхностным, и это придавало ее голосу ту самую загадочную хрипотцу, о которой говорила Маргарет.

— Терпи, — сказала старая леди, заметив ее гримасу. — Красота требует жертв. И чем опаснее женщина, тем теснее ее корсет.

Волосы уложили в высокую прическу, закрепили серебряными шпильками, оставив несколько локонов падать на плечи. Маргарет собственноручно наложила на лицо Алисии легкий слой белил, подвела глаза угольным карандашом, сделала губы алыми, как кровь.