— Тот, кого ты видел, — не первый, — сказал Шаларди тихо, но решительно. — Были и другие. Некоторые считают, что из-за случаев людоедства, что это наказание, ниспосланное нам Морром, другие кивают на колдовство Ванхала, желающего завладеть Вартенхофом. Кому-то кажется, что это яд, который принесли падающие звезды. — Браконьер встал и посмотрел другу в глаза: — Мне без разницы, что это — оно вернуло мне мать.

Он приблизился к Винценту, и в руке у него был кинжал. Лесничий осторожно попятился подальше от друга и от подпола, где скребла стены его мертвая мать.

— Шаларди… — Винцент говорил тихо, пытаясь успокоить браконьера, и при этом пятился, стараясь не свалиться в подпол. — Это… оно… разве ты не видишь, как это ужасно?

Браконьер остановился, задумавшись над вопросом друга. Взгляд его помутился.

— Да. О да, я знаю. Я со всем этим столько недель прожил. — Он посмотрел на кинжал, который держал в руке и которым так часто свежевал пойманных в силки кроликов. — Ужас — это все, что нам осталось.

— Пожалуйста, Шаларди, не сходи с ума!

Браконьер печально улыбнулся.

— Мы же дружили, верно? — Он поднял глаза к потолку. — Все эти годы — и ты ни разу меня не поймал, и вот теперь у тебя есть кое-что, чем можно порадовать князя Вацлава.

— Ему не надо об этом знать, — сказал Винцент. — Никому не надо, но мы все-таки не должны… Это нечто внизу больше не твоя мать.

Шаларди покачал головой.

— Думаю, ты мог бы солгать ради меня. Скажи, тех, кто прячет чудовищ, вешают? Или за такой проступок вы сжигаете? Я бы не позволил тебе рисковать.

Он выронил кинжал на пол и шагнул к люку.

— И потом, оно все равно похоже на маму.

Винцент хотел остановить Шаларди, но было поздно. Браконьер рухнул вниз, в подпол, в когтистые лапы обитавшей там нежити. Выбегая из хижины, Винцент думал, что крики друга будут теперь всегда звучать у него в ушах.

Прежде чем в следующий раз прозвонил колокол, он вернулся с Андреасом и патрульными из Нахтшеера. Дом Шаларди и обитавшее в нем разлагающееся чудовище были преданы огню. Ужасный погребальный костер для человека, не смирившегося с жестокостью Короля Смерти.

То, что случилось у Шаларди, повторилось за последующие дни много раз. Чума не закончила опустошать Вартенхоф, и, едва Нахтшеер помещал жителей очередного дома на карантин, заболевал кто-нибудь еще. Дважды в день по улицам проезжали телеги с мертвыми телами, сваленными словно дрова, — они направлялись к чумной яме. И все же много трупов оставалось без погребения — те, о ком некому было побеспокоиться, если их не найдут, и те, о ком родня заботилась… слишком сильно. Несколько раз Нахтшеер обнаруживал потайной чердак или запертую комнату, где семьи прятали мертвецов, слишком напуганные чумой, чтобы отдать своих близких.

Такие сцены были особенно ужасны, если трупы, пошатываясь, выходили из убежищ, оживленные кошмарным подобием жизни. Гнилыми пальцами с отросшими ногтями они замахивались на живых, даже на тех, кто так сильно любил их при жизни. Винцент сам видел, как одну женщину разорвали на части гнилыми зубами собственные дети и как сморщенные останки старца впились в горло родного сына.

Шли дни, и не было спасения от ужаса, обрушившегося на Вартенхоф. Один за другим начали пропадать бойцы Нахтшеера. Кто-то дезертировал, решив, что даже золото — недостаточная компенсация за то, что от них требуется. Кого-то убили отчаявшиеся безумцы, схватили каннибалы или зарезали мародеры. Впрочем, многие умерли собственно от чумы.

Чувство долга привязывало Винцента к уцелевшим, по крайней мере, покуда провидение не вовсе позабыло о нем. Ему повезло избежать судьбы, настигшей многих его товарищей. Дома же было все не так благополучно. Однажды утром его жена Миркалла обнаружила на горле и под мышками зловонные черные язвы. Чума пришла за ней.

Винцент видел, как чума уничтожает своих жертв за считаные часы, но в остальных огонь жизни мог теплиться не один день. Он знал, что надежды нет, что те, кого коснулась болезнь, обречены на смерть. Его долгом перед горожанами было сообщить о болезни Миркаллы и вызвать Нахтшеер, чтобы на дверях начертили белый крест и тем предостерегли соседей.

Нарушение правил далось ему нелегко. Это был страшный груз, который давил на плечи Винцента, заставляя повиноваться приказам воеводы и князя. Дерзость систематически выбивали из умов сильванских крестьян, наказывая их кнутом и мучая голодом. У людей такого положения, как Винцент Рабе, покорность была уже на уровне инстинкта.

И все же, глядя в глаза жены, он видел, как сквозь боль, пожирающую ее плоть, тлеют последние огоньки любви к нему, и знал, что не сможет обречь Миркаллу на адское пламя чумной ямы. Сказать кому угодно о болезни жены значило обречь ее на такую участь. Собравшись с духом, противясь долгу перед князем Вацлавом, Винцент решил, что обязательства перед любимой женщиной важнее всего, что могут от него ожидать благородный господин и такие же крестьяне, как он сам.

Все то время, пока жена болела, лесничий оставался рядом с ней, пропуская службу в Нахтшеере. В ужасных рейдах по городу не было смысла. Что бы они ни делали, самые безжалостные меры не возымели ни малейшего влияния на распространение чумы. Это был совершенно напрасный, бесплодный труд. Оставшись с Миркаллой, Винцент, по крайней мере, мог немного облегчить ее участь, убедиться, что она не попадет в царство Морра одна, никем не оплаканная.

Днем и ночью Винцент нес стражу. Он уже притерпелся к запаху болезни и к ужасным язвам и нарывам. Сложнее было привыкнуть к болезненным вздохам Миркаллы. Иногда лесничий ругал себя за эгоизм, за жадное стремление овладеть последними минутами ее жизни. Порой, слыша крики жены, он задумывался, нельзя ли каким-то образом сократить ее мучения. Потом смотрел ей в глаза и видел там все тот же свет. Даже ценой чудовищной боли она была полна решимости провести с ним все оставшиеся ей мгновения.

Когда конец все же настал, Винцент не мог с этим смириться. Долгие часы он продолжал держать Миркаллу за руку, чувствуя, как последнее тепло покидает ее безжизненную плоть. Лишь услышав, как кто-то стучит в дверь его лачуги, он наконец отошел от смертного одра.

Винцент похолодел от страха, открывая дверь. Погруженный в скорбь по Миркалле, он забыл о возможных последствиях своего горя. Теперь лесничий ясно вспомнил о забытых на время обязанностях. На пороге домика стоял, облаченный в черную как ночь броню, сержант Нахтшеера Андреас.

Солдат сурово смотрел на Винцента. Одна рука его лежала на рукояти меча, готовая выхватить оружие из ножен при малейшей возможности. Андреас поморщился, учуяв хлынувший на улицу запах болезни. Остландец хорошо знал эту вонь и не мог ее не опознать.

Винцент собрался с духом, решив, что его обман раскрыт. В этот момент он жалел лишь о том, что тело Миркаллы теперь сожгут в чумной яме. То, что ему грозит та же участь — возможно, заживо, казалось почти незначительным по сравнению с ужасным образом пламени, пожирающего холодную плоть жены.

Андреас грозно посмотрел на него, потом хватка руки, сжимавшей меч, ослабла.

— Ты пять дней не являлся в Нахтшеер, — тихо сказал он.

— Пять дней? — Винцент заморгал. Было сложно поверить, что Миркалла умирала так долго.

— Я пришел сказать, что в твоих услугах больше не нуждаются. Ты свободен.

Снова Винцента озадачили слова солдата.

— Князю Вацлаву нужно, чтобы я направлял Нахтшеер.

В тоне его не хватало эмоций, которые могли бы обозначать протест.

— Князю Вацлаву больше не нужно ничего. Чума забрала его прошлой ночью. — Лицо Андреаса исказила горькая улыбка. — В любом случае выполнять его приказы больше некому. Мои люди умерли или дезертировали. Когда меня сюда послали, я знал, что в Вартенхофе нас ждет конец.

Он оттянул обмотанный вокруг шеи шарф, и Винцент отпрянул, увидев на горле Андреаса черные пятна.

— Когда? — только и смог произнести он.