Его беспокоила мысль о том, что Хульда — больше или, возможно, меньше, чем ведьма. Он не мог забыть, как она изменилась во время ритуала прорицания. Не мог забыть лапу оборотня, которая тянулась к уху Вррмика, звериный голос, провывший во тьме заклинание. Если бы он сдвинулся с того места, откуда наблюдал за ритуалом, что бы он увидел? Были ли это прекрасные черты глядящей в котел Хульды или клыкастая морда волка? Даже графу Мидденхеймскому, выросшему в роскоши Мидденпалаца, доводилось слышать страшные истории о Детях Ульрика, наполовину людях, наполовину зверях, которые носили мех под кожей, но время от времени возвращались к своему звериному «я». Оборотень, крадущийся в ночи ужас, яростный и жаждущий человеческой крови. Даже Мандред вздрагивал при мысли, что Хульда может оказаться одной из Детей Ульрика.
Он покачал головой. Ему стало стыдно за свои страхи, выросшие из мифов и суеверий. Он должен судить о ней по ее поступкам, а не по басням, которые рассказывала ему мать, когда он был несмышленым младенцем. Советы Хульды были для него источником силы, а ее сверхъестественные знания были благом для всей армии. Она предупредила их о засаде скавенов в Нордланде, провела через призрачный Лаурелорн. Она разоблачила ужасное предательство Бека. Мандред задержался на ведьме взглядом, заставляя себя видеть женщину, а не зверя, который мельком предстал перед ним во время гадания. И даже если она — чудовище, почему это должно его беспокоить? Белый волк стремился приносить ему только добро. Животное привело его в лагерь Мясоеда, позволив спасти архилектора Хартвига и сеньору Миреллу от зверолюда, прежде чем они стали его следующими жертвами. Волк спас ему жизнь, растерзав Мясоеда прежде, чем тот успел убить его. Позже он привел его в пещеру Хульды, где ее совет принес ему уверенность, в которой Мандред так нуждался, когда неуверенность в себе могла заставить его повернуть обратно в Мидденхейм. А совсем недавно белый волк защищал святилище Ульрика и пытался спасти Ар-Ульрика во время нападения скавенов на лагерь Мандреда.
Нет, решил Мандред. Он не станет сомневаться в Хульде. Кем бы она ни была — пророчицей, ведьмой или оборотнем, — он должен ей доверять. Если он сомневается в ней сейчас, то должен сомневаться и в ее гадании насчет следующей атаки скавенов. Он поставил все на точность ее предсказаний. Если Вррмик не нападет на Хергиг, если вместо этого паразиты нападут где-нибудь еще, все рухнет. Его армия рассеется, вернется защищать свои дома. Это будет конец его крестового похода против крысолюдов, и тогда он увидит конец Империи. Скавены отберут провинции одну за другой. Лишь объединившись, люди могут надеяться выжить.
Несмотря на холод, Мандред сквозь сталь перчаток ощущал тепло, исходящее от золотого навершия Гхал Мараза. Древний боевой молот был привязан перед ним поперек седла, чтобы находиться под рукой и быть на виду у людей, идущих рядом. Пожалуй, даже сам Хартвиг недооценивал мощь молота как символа. Он дал солдатам новую цель, новое чувство гордости, которое подвигло их безропотно смириться с суровым испытанием этого долгого марша. В каждой вотчине, которую они пересекали, крестьяне несли им столько еды и одежды, сколько могли, самоотверженно жертвуя тем немногим, что у них оставалось, чтобы помочь делу Мандреда. Когда эти скромные люди, простая глина человечества, смотрели на Гхал Мараз, выражение благоговения и удивления на их лицах объясняло ему, почему они так поступают.
Мандред молился о том, чтобы оказаться достойным их благоговейного трепета, чтобы в нем билось сердце героя, способного спасти Империю, как это сделал Зигмар более тысячи лет назад. Он перерос ненависть, низменную звериную жажду мести, которая двигала им, когда он впервые повел свою армию в Драквальд. Теперь он знал, что этот крестовый поход против скавенов больше и важнее простой ненависти. Это была война ради того, чтобы дать людям выжить, всем, от самых благородных аристократов и священников до самых скромных крестьян. Происхождение ничего не значило, когда скавены угнетали всех подряд.
Ехавший рядом с ним рейксмаршал-отступник генерал фон Бёкенфёрде сбил лед с ветки росшего рядом с тропой дерева.
— Это самая мягкая зима за все мои шестьдесят четыре года, — заметил он. — Должно быть, боги благоволят нам. По всем правилам, мы сейчас должны бы пробираться по колено в снегу.
Мандред кивнул. После почти десяти лет суровых зим эта передышка была словно дар Ульрика. Возможно, будучи богом зимы и войны, старый волк отодвинул одно, чтобы облегчить людям другое. Но все будет зависеть от того, насколько точны предсказания Хульды. Если они совершат столь долгий марш и не найдут в конце пути врага, это только ускорит гибель армии.
— Простите за дерзость, ваше высочество, — продолжал фон Бёкенфёрде, — но как вы думаете, как ваших сановников встретят в Альтдорфе?
— Я не жду, что армия Рейкланда выступит нам на помощь, — признался Мандред. — Все, что я слышал о регенте Крейссиге, свидетельствует о том, что он — монстр, под стать покойному Борису Калете. — Он снова положил ладонь на успокаивающее тепло Гхал Мараза. — Нет, я думаю, что столь расчетливый злодей будет сидеть сложа руки и ждать исхода событий.
— Да, я тоже думаю, что эта свинья именно так и поступит, — согласился фон Бёкенфёрде. — Он всегда был хитер, как ласка. Потому он так быстро и возвысился на службе у Бориса. — Генерал приподнял бровь, не удержавшись от вопроса, который не давал ему покоя. — Считаете, это было разумно — послать капитана фон Кранцбойлера? В конце концов, этот человек — смертельный враг Крейссига.
— Кургаз позаботится о его безопасности, а Крейссиг не посмеет ничего предпринять, пока не выяснит, как продвигается наша кампания в Хохланде. Ему нужно знать, может ли он диктовать условия, или их будут диктовать ему.
Мандред отвел взгляд и снова посмотрел на Хульду и на длинную дорогу впереди.
— В моем сердце сейчас есть место только для одного врага, — сказал он. — Когда этот враг будет побежден, я займусь проблемой Адольфа Крейссига.
Со сводчатого потолка старого туннеля гномов капала вода, разбиваясь об опрокинутые колонны и разбитые статуи, которые когда-то стояли вдоль этой ветви Унгдрин-Анкор, великого подземного пути, соединяющего твердыни гномов. Разрушенные стихиями и разоренные и захватчиками, туннели стали пристанищем для вредных существ, более мерзких, чем звери, которых гномы называли не иначе как таггораками — убийцами.
Среди крысолюдов не было чудовища более смертоносного, чем Великий военачальник Вррмик. Громадный белый крысолюд сидел на обезглавленных плечах древней гномьей статуи, медленно вытирая о бледную шкуру покрывавшую когти кровь. Его движения были медленными, неторопливыми, рассчитанными на то, чтобы нагнать побольше страху на своих последователей. Весь участок туннеля напоминал море мохнатых тел, глаза-бусинки скавенов блестели в зеленом свете масляных ламп.
Вррмик наслаждался запахом их страха. Он перевел взгляд на дергающееся тело у своих лап, на изломанного эмиссара клана Черепов и Старого Крыса Под Горой. Коварный Владыка убийств Ракшид Смертоносный Коготь бросил вызов приказу Вррмика, повернув своих крадущихся ассасинов против гномов Карак-Кадрина, вместо того чтобы удовлетворить требование Разжигателя войны насчет новых войск. И Ракшид был не единственным, бросившим вызов Вррмику! Орды кланов Грикк и Скаб отказались послать больше нескольких сотен истощенных рабов, сославшись на то, что они сами напали на гномов, и пытаясь этим оправдать свою неверность. Клан Мордкин, клан Гнойс, даже второстепенные кланы вроде Грызов и Филчей отказались отвечать на призыв Вррмика.
Естественно, была причина, которая разозлила Вррмика настолько, что он обрушил заколдованный Укус Скавена на тело у своих лап, разбрызгав мозги крысолюда по туннелю.
Предательство! Подлое и мерзкое предательство самого низкого и жалкого сорта! Направленное против могучего Вррмика, Двенадцатого-по-счету, правой лапы Рогатой Крысы!
