Повсюду бросалась в глаза звериная жестокость. Это был какой-то парад зверств, и они терзали совесть Мандреда. Если бы он стал действовать раньше, если бы вывел свою армию из Мидденхейма раньше, скольких несчастий можно было бы избежать?

Присмотревшись, Мандред увидел и доказательства того, о чем говорила баронесса Карин: апатичное чувство стыда за то, что удалось выжить, когда столь многие погибли, равнодушие все потерявших людей, вину народа, которого лишили гордости. Граф был не настолько наивен, он понимал, что баронесса Карин и граф ван дер Дуйн получат большую выгоду, если их план осуществится. Тесно связав себя с освобождением провинций, они укрепят свою власть. И все же он не мог отрицать, что народ, который гордится своими вождями, гордится и сам собой. Он задумался о том, как его отец сделал Мидденхейм сильным благодаря своему лидерству.

План, который вынашивали баронесса Карин и граф ван дер Дуйн, пришелся Мандреду по душе. В нем была правильная пропорция смелости и хитрости. Армия Мандреда вступит в Нордланд и нанесет удар по порту Дитерсхафен. Как только город будет очищен от наводнивших его скавенов, они используют местные верфи, чтобы восстановить нордландский флот, переоснастят разоренные крысолюдами корабли. Армия перезимует в Дитерсхафене, пока жители Нордланда будут готовить корабли. Весной возрожденный флот доставит армию в Мариенбург. Ярл Снагр Полуносый со своими варварами будут ожидать нападения с суши, полагая, что по морю Когтей по-прежнему плавают лишь их соплеменники.

Именно часть плана, относящаяся к Мариенбургу, больше всего не устраивала Мандреда. Норсы, какими бы варварами они ни были, по крайней мере являлись людьми. Большая часть Империи находилась в плену у крысолюдов, и графу было обидно тратить время и ресурсы — не говоря уже о жизнях — на борьбу с собратьями. Это не нравилось ему настолько, что он ушел, не дав баронессе твердого ответа. Он должен обдумать предстоящую кампанию, разобраться, основывается ли его стремление освободить Дитерсхафен и нежелание атаковать Мариенбург на логике и тактике, или же им двигают простая ненависть и жгучее желание повсюду уничтожать крысолюдов. Граф снова задумался над предупреждением Хартвига насчет двух волков.

Продолжая идти через человеческие обломки Карробурга, Мандред закрыл глаза и стал молиться Ульрику, чтобы ему хватило мудрости принять правильное решение. Когда граф открыл глаза, первым человеком, которого он увидел, оказалась грязная оборванная женщина. Изодранные лохмотья свободно болтались на исхудавшем теле, придавая ему сходство с пугалом. Изнуренное, измученное лицо исказилось от пережитой жестокости и лишений. Волосы казались серыми от грязи и пыли, но сквозь этот налет кое-где проглядывали белые, как снег, пряди. Жалкая и несчастная, она бродила среди развалин, переворачивая валявшиеся камни и заглядывая в разбитые окна.

Всего лишь очередной обломок, выброшенный кровавым потоком войны. Но что-то в ней привлекло внимание Мандреда. Его захлестнуло непоколебимое чувство близости, почти родства. Некоторое время граф наблюдал за тем, как она, спотыкаясь, бредет по развалинам и слабым надтреснутым голосом зовет:

— Доктор! Вы не видели доктора?

Мандред подошел поближе. В ее словах звучал не драквальдский, а мидденхеймский акцент!

Граф приблизился к обгоревшему сараю, рядом с которым она стояла. Женщина посмотрела на него растерянным, ошеломленным взглядом.

— Доктор. Вы не видели доктора? — повторила она.

Заглянув в умоляющие глаза, Мандред ощутил потрясение. Он знал эту женщину! Она часто бывала в Мидденпалаце. Ее отец был бароном Торнигом, представителем Мидденхейма при дворе императора Бориса.

— Принцесса Эрна? — спросил Мандред, почти страшась мысли, что это оборванное изголодавшееся существо может оказаться живой и доброй женщиной из его воспоминаний. Он увидел, как растерянность на ее лице сменилась паникой, когда она услышала свое имя. Прежде чем женщина кинулась бежать, Мандред схватил ее за руку и вздрогнул от того, какая она оказалась костлявая и худая, такая непохожая на руку баронессы Карин.

— Доктор сказал, что он умер от чумы! — воскликнула Эрна, и глаза ее широко распахнулись от ужаса. — Он умер от чумы!

Мандред не выпустил ее, свободной рукой откинув с головы капюшон своего плаща. Он позаимствовал у Бека простую шерстяную одежду, чтобы оставаться неузнанным среди беженцев.

Кода граф открыл лицо, Эрна вздрогнула, и ему показалось, что в глазах ее вспыхнул огонек узнавания. Внезапно она опустилась на землю, упав на колени в придворной почтительности, и выдохнула:

— Ваше высочество!

Ему было странно слышать такое обращение, но он вспомнил, что, покидая Мидденхейм, она знала его как принца, а не как графа Мандреда. Вид стоящей на коленях оборванной изможденной фигурки стал привлекать к ним внимание беженцев. Они робко приблизились к Мандреду, держась на почтительном расстоянии, не в силах поверить, что среди них находится их освободитель. Один, следом другой… несчастные стали опускаться на колени, склоняя головы. Мандред поднял Эрну на ноги в надежде, что остальные тоже встанут. Их почтительность вызвала у него чувство вины. После всего пережитого они помнили о необходимости унижаться у ног дворянина, и это стало для него самым жестоким потрясением.

— Все хорошо, — успокоил Эрну Мандред. — Вы вернетесь домой.

Она начала отстраняться, изможденные черты снова наполнил страх.

— Я не могу, — сказала она. — Мне нельзя. Я должна найти доктора. — Она понизила голос и наклонилась к Мандреду. — Он мой друг, — прошептала она и кивнула, словно убеждая себя в сказанном. — У нас с ним есть тайна. Я не могу никому о ней рассказать. Я должна найти его, чтобы напомнить ему о нашей тайне. Он должен знать, что я не забыла.

Мандред вспомнил юную принцессу, которую знал прежде, и изо всех сил постарался удержать воспоминание, не позволяя ему превратиться в печальное существо, которое сейчас держал за руку.

— Как зовут доктора? Я помогу вам его найти.

Эрна моргнула, явно озадаченная его словами.

— Мы не можем его найти, — сказала она. — Они его забрали. — В ее глазах полыхнул ужас, когда поврежденный разум соединил сказанные слова с воспоминаниями. — Они забрали его, — повторила она. — Он не хотел идти, но они увели его в свои норы. Они вели его в темноту, а он не хотел уходить.

Мандред осторожно увел рыдающую женщину. Он благодарил Ульрика за то, что нашел ее, что бог привел его к этой одинокой пылинке в море страданий. Те, кто томился под гнусной тиранией скавенов, обретали лица и имена. Граф увидел, что значит попасть к ним в лапы: добрая принцесса Эрна превратилась в безумное существо, которое он сейчас держал за руку. Мандред поклялся сделать все, чтобы восстановить ее тело и разум.

Он дал еще одну клятву. Во что бы то ни стало уничтожить скавенов. Но теперь это была не ненависть, не Волк Смерти Хартвига. Это чувство переродилось и стало чем-то новым, еще более всеобъемлющим и ужасным.

Оно могло привести его только к победе или к смерти.

Скавенгниль, 1121

— Выбери троих.

Рык провидца Квиквела эхом разнесся по сумрачной пещере, путаясь в тенях и заползая в каждую расселину. Доктор Мошнер вздрогнул от этого звука и затрепетал в своем грязном одеянии из крысиных кож, которое скавены дали ему для защиты от подземного холода. Он оглядел десятки голых тощих людей. Когда-то, будучи личным врачом императора Бориса, он привык общаться только с высшими слоями общества, с самой элитой Империи, с теми, кто обладал самой благородной кровью и родословной. В черных глубинах Скавенгниля такие мелкие различия, как класс и происхождение, быстро исчезали. Для гнусных обитателей Подземной Империи люди были лишь движимым имуществом, скотом, который должен максимально эксплуатироваться и в конечном счете потребляться. Скавенов не волновало, был ли ввергнутый в ужасные мучения человек некогда богатым бароном или нищим. Нечеловеческие монстры смотрели на них как на простую добычу.