Благодаря помощи Верховного Теогониста Газулгрунда Крейссиг сумел вырваться из пут ведьмы. Баронесса фон ден Линден как почитаемая Дама Зигмара стала героиней для горожан Альтдорфа, затмив собой и имперский дворец, и храм Зигмара. Ее колдовство было проклятием для жрецов-зигмаритов, а амбиции представляли угрозу для регента Империи. С помощью Газулгрунда Крейссиг устранил баронессу. Используя священные молитвы, чтобы скрыть от ведьмы свои намерения, он запер ее в крытой пасеке Бориса, и разъяренные пчелы убили ее.

Баронесса фон ден Линден исчезла. Оставался еще Газулгрунд. Крейссиг опасался влияния Верховного Теогониста на народ. Укрепляя храм Зигмара ради собственных целей, Крейссиг осознавал, что наделяет Газулгрунда все большей и большей властью. Становилось непонятно, кто от кого зависит — храм или дворец.

Крейссиг опустил взгляд и посмотрел с балкона на внушительные парапеты здания Правосудия. Под этой впечатляющей крепостью скрывались тайные подземелья кайзеръягеров. В одной из его камер был заперт залог того, что Газулгрунд будет делать то, что ему велят. Пока дочь Верховного Теогониста оставалась «гостьей» кайзеръягеров, священник принадлежал Крейссигу.

Через Верховного Теогониста Крейссиг управлял храмом. Через храм он правил простолюдинами. Через храм и простолюдинов управлял дворянами.

Со временем он будет контролировать всю Империю.

Верховный Теогонист Газулгрунд медленно пересек скудно обставленное помещение, служившее ему личным кабинетом, и подошел к маленькой плетеной клетке на небольшом боковом столике. Когда он протянул к животному руку, оно зашипело. Священник нахмурился, рассматривая покрытую черным мехом тварь. Между клириком и котом не было приязни. Согласно строгим храмовым канонам, кошки являлись признаками колдовства и дурных предзнаменований, посланцами Древней Ночи, заклейменными в апокалипсическом писании верховного храмовника Дира. Ни один жрец Зигмара не мог чувствовать себя комфортно рядом с кошкой, прочитав Дира. Животное, со своей стороны, чуяло враждебное отношение Газулгрунда и отвечало ему тем же, завывая и выпуская когти всякий раз при его приближении.

Содержание животного было проявлением покорности со стороны Газулгрунда, уступкой указу Крейссига. Опасаясь, что у скавенов могут оставаться шпионы в Альтдорфе, что они могут планировать второе вторжение, Крейссиг приказал всем высокопоставленным особам держать при себе кота. Зверь предупредит, если поблизости окажется скавен. Возражения Газулгрунда насчет того, что божественная милость Зигмара — это единственная защита, в которой нуждается храм, остались без внимания. Регент отправил в собор отряд кайзеръягеров, чтобы доставить кота Верховному Теогонисту, чем недвусмысленно дал понять, что не склонен вести дебаты. Тот факт, что он выбрал для священника черного кота — животное, еще более тесно связанное с Древней Ночью, было рассчитанным оскорблением, и это тоже не ускользнуло от Газулгрунда.

Священник пристально посмотрел в ненавистные желтые глаза и набросил на клетку тяжелое покрывало, скрывая животное из виду. Ему не нравилось напоминание о власти Крейссига, о его господстве над храмом. Он хотел говорить свободно, не ощущая на себе враждебного взгляда животного. И особенно этой ночью он нуждался в том, чтобы говорить свободно. Вернувшись к своему столу, Газулгрунд опустился в кресло и стукнул крошечным медным молоточком по бронзовому колокольчику. Резкая пронзительная нота эхом разнеслась по кабинету. В ответ медленно отворилась дверь, и в комнату заглянул бритоголовый монах.

— Я встречусь с ним сейчас, — сказал Газулгрунд, и каждое сказанное слово легло на него свинцовой тяжестью.

Чудовищность того, что он собирался сделать, последствия его приказа — он знал, что все это ляжет на него тяжким бременем.

Монах удалился. Дверь открылась шире, и вошел мужчина. Он был одет в черную кожу, от перчаток до сапог и длинного плаща. Тяжелый надвинутый капюшон скрывал в тени черты лица. С каждым шагом человека раздавался звон кольчуги. Когда дверь за ним закрылась, он поднял руку и откинул капюшон, открывая напряженные ястребиные черты.

— Для меня большая честь видеть вас, ваше святейшество, — сказал посетитель, преклоняя колено перед сидящим за столом священником.

Газулгрунд жестом велел ему встать.

— Возможно, вы не найдете особой чести в этой аудиенции, после того как узнаете, зачем я вас вызвал, — мрачно произнес он. — Мои слова испытают вашу решимость и до предела пошатнут вашу веру в господа нашего Зигмара. Те, кто стоял до вас на этом месте — благочестивые, честные люди, — в ужасе отшатнулись от моих слов. Если вы сейчас решите уйти, я не стану осуждать ни вашего мужества, ни вашей веры. Если вы останетесь, чтобы уделить мне внимание и выслушать мой приказ, знайте: последствия будут серьезными.

Он немного подождал, но посетитель не сдвинулся с места. В ястребиных чертах не проступило ни тени тревоги — лишь умеренное любопытство. На лице мужчины не было заметно и следов того трепета, который ему доводилось видеть у других. Газулгрунд посчитал это добрым предзнаменованием.

— Храмовый капитан Рейнхард Хольц, вы десять лет служили в ордене Серебряного Молота. Ваша карьера — это карьера чести и верности. Вы посвятили себя храму, чтобы выкорчевать врагов Зигмара и уничтожить их, какую бы отвратительную форму они ни принимали. Даркенбургский чернокнижник, Моррфельдский чернокнижник, отвратительный культ Пурпурной руки в Нульне — всех их вы разоблачили и уничтожили во имя Зигмара Всемогущего. — Газулгрунд пристально посмотрел на храмовника. — Сколь бы ужасен ни был враг, вы никогда не отклонялись от путеводного света Зигмара.

— Разве может у человека быть цель благороднее, нежели служить господу нашему Зигмару! — отозвался Хольц.

Газулгрунд бросил взгляд на закрытую тканью клетку с котом. Любопытно, что Хольц цитирует Дира. Может, это — знак того, что он нашел наконец человека, который не отступит от того, что ему предстоит совершить, от того зверства, которое нужно сделать ради того, чтобы выстоял Храм.

— Вы устранили множество угроз Храму, — продолжил Газулгрунд. — Я никогда не сомневался в вашей храбрости. Вы бесстрашно противостояли злу, и на этом поприще ваша доблесть неоспорима. Но сейчас, чтобы защитить Храм, требуется иная доблесть, храбрость, которая потребует гораздо больше сил, чем всё, что вы совершили раньше.

— Храм — это мать и отец, и то, что угрожает ему, неизбежно угрожает и мне, — ответил Хольц, на сей раз цитируя проповеди Вольфгарта Кригера, человека, основавшего орден Хольца в те дни, когда Зигмар ходил среди людей.

Несколько мгновений Газулгрунд молчал. Он задумался над словами, которые процитировал Хольц, вновь пораженный странной уместностью своего выбора. Из разума и сердца Верховного Теогониста исчезли всякие сомнения. Он знал, что избранный им путь — правильный. Возникни у него хоть какие-то вопросы, он ни за что не принял бы это суровое решение.

— Уничтожать зло — это достойный труд, — заявил Газулгрунд. — Это облагораживает душу, наполняет гордостью сердце и облегчает ум достижениями. Нет более удовлетворяющего труда, чем такая работа. — Лицо священника потемнело, глаза стали напряженными. — Дело, которое я поручу вам, не принесет награды. Оно будет преследовать вас всю жизнь, терзать разум и сжимать сердце; душа ваша почернеет и осквернится. Но знайте: это необходимо. Ничто из того, что вы можете совершить в этой жизни, никогда не станет более важным. Никакая угроза Храму не может быть опаснее, чем та, которую я поручаю вам устранить.

Серьезность его тона и тяжесть сказанных слов потрясли Хольца. Газулгрунд понял это по тому, как расширились глаза храмовника, как он резко втянул в себя воздух. Хольц ответил, и на этот раз это были его собственные слова, а не слова какого-то давным-давно почившего светила Храма.

— Просите что угодно, ваше святейшество. Любая жертва, которую я могу принести, слишком мала, чтобы исполнить мой долг перед Храмом.