Мандред рассказал собравшимся вокруг него людям о своей погоне за белым волком. Однако, дойдя до момента обнаружения пещеры, граф поймал себя на мысли, что не хочет упоминать о Хульде. Вместо этого он лишь сказал, что не знает, кто мог разжечь огонь или обитать в пещере.

Он договорил, и люди вокруг поздравили своего предводителя с приключением и его счастливым завершением. И лишь Безумный Альбрехт, опытный браконьер и охотник, явно чувствовал себя не в своей тарелке. Уроженец Драквальда, он утверждал, что знаком с этими лесами лучше любого из них. Он торжественно сообщил Мандреду, что ему просто повезло выбраться из леса живым.

— В Мидденланде, возможно, белый волк — это доброе предзнаменование, — объяснил Альбрехт, — но в Драквальде это дурной знак. Издавна среди обитателей леса ходят слухи о кровожадном чудовище, которое скрывается под личиной белого волка. Это очень хитрый зверь, неуязвимый для оружия смертных. На протяжении жизни многих поколений он бродит по этим лесам, и в полнолуние его ужасный вой слышен даже на улицах Карробурга.

Бек коротко рассмеялся в ответ на рассказ браконьера.

— Детские сказки, — бросил он. — Неплохая басня, чтобы удерживать людей подальше от мест, где много дичи, а?

Остальные рассмеялись над шуткой.

Мандред не присоединился к веселью. Он оглянулся на темный лес, вспоминая о том, что пережил. Взвесил слова Альбрехта.

И задумался.

Альтдорф, 1121

Стоя на балконе и глядя на дворцы знати и богачей, он никогда не уставал ощущать свое величие и превосходство. Все они принадлежали ему. Не кто-то один, а все сразу. Иллюзия обладания и собственности была полезным обманом, поддерживающим старый порядок — гибкий, послушный, самодовольный и забывчивый, в то время как мир вокруг них неуклонно и неумолимо рушился.

Правда, дворяне и аристократы все еще обладали большой властью. Даже в разгар кризиса и чумы их богатство вызывало уважение. Слишком многие простолюдины привыкли подчиняться своим хозяевам с голубой кровью. Рабство было единственным, что они когда-либо знали, честолюбие удалили из их умов, как бычка-мутанта удаляют из стада. Они слишком боялись перемен, чтобы позволить себе стремиться к чему-то большему. Достаточно было посулить им еду и кров, чтобы напрочь убить их гордость и задушить мечты. Аристократы, как вампиры, пользовались благодушием простолюдинов.

Но мир менялся. Первые семена перемен были посеяны еще до того, как разразилась чума. Одержимый безжалостной жадностью император Борис Калета взрастил свой урожай: налог на солдат-простолюдинов — динстманнов. Не желая платить, многие дворяне попросту уволили находившихся у них на службе солдат, и в Империи появились тысячи озлобленных людей. Покорно служившие своим сеньорам простолюдины были с полным пренебрежением выброшены, когда их существование стало угрожать сокровищницам хозяев.

Большинство изгнанных динстманнов хлынули в Альтдорф, прося у самого императора еду и работу. Результатом протестов стали Хлебный марш и последовавшая за ним резня. Избежавшие этой резни рассеялись среди городского населения, и каждый из них нес слова революции и нового общества без аристократов и дворян, в котором человек будет получать место в жизни по делам своим, а не по происхождению.

Примером такой философии являлся Адольф Крейссиг. Простолюдин по происхождению, он возвысился до командора кайзеръягеров, превратив эту структуру в тайную полицию императора Бориса. Его положение настолько упрочилось, что он женился на уроженке рода Торнигов — знатных землевладельцев из Мидденланда. Когда император Борис бежал из Альтдорфа в убежище в Карробурге, именно Крейссиг был назначен регентом Империи.

Крейссиг улыбнулся иронии этого титула. Теперь, когда бразды правления были у него в руках, а император так удачно скончался от чумы, последнее, что он собирался делать, — это защищать Империю. Дюйм за дюймом он собирался разрушить ее и снова создать на свой лад. Регент был в долгу перед Борисом не только за полученную власть. Крейссига больше остальных посвящали в махинации императора. Борис стал правителем еще ребенком, посаженным на трон графами-курфюрстами, и был тогда молод и слаб — полная противоположность пожилому и деспотичному Людвигу II. Однако у Бориса оказался отличный инстинкт выживания. Будучи слабым, он использовал окружающих, натравливая их друг на друга и вынуждая использовать собственную силу против самих себя. Император Борис стал тираном, незаменимым арбитром между соперничающими князьями и властителями. То, что многие такие соперничества подогревались самим императором, казалось, никогда не приходило в голову тем, кем он манипулировал.

То, что столь хорошо работало на императора, теперь отлично служило регенту. Крейссиг командовал атакой, приведшей к Хлебной резне, чем заслужил уважение знати — во всяком случае, то уважение, которое они могли оказать простолюдину. При этом он также тщательно культивировал волнения, распространяемые выжившими. Сперва это был просто способ утвердить власть кайзеръягеров, продемонстрировав наличие врага, который доказывает необходимость тайной службы. Позже, когда Бориса не стало, Крейссиг начал проявлять больше интереса к движению простолюдинов. Он добился престижа — такого, который только могла позволить ему знать. Герцог Видор и другие могущественные дворяне стремились всячески ограничить власть Крейссига как регента. Но угроза народных волнений и восстаний душила их усилия. Затем, почти как дар Провидения, случилось вторжение скавенов. Бывшие союзники Крейссига оказались не просто горсткой мутантов-дегенератов и продемонстрировали куда большую двуличность, чем он мог себе вообразить. Их нападение на город едва не увенчалось успехом. Но атака была отбита, да так, что Крейссиг стал героем среди простолюдинов, человеком, который спас их от монстров, сошедших в реальность прямиком из легенд. Было бы несправедливым считать, что дворяне сдали бы Альтдорф и его жителей скавенам, но это чувство играло на существующих обидах. А агенты Крейссига всячески распространяли эту историю среди крестьян, чем способствовали усилению их подозрительности и недоверию к господам. Дворянство было вынуждено все больше и больше считаться с силой простолюдинов, на которых они всю свою жизнь смотрели свысока, считаться с силой крестьянской толпы, способной уничтожить даже старейших и величайших аристократов.

И именно Крейссиг — народный герой и замена умершего императора, человек, имеющий связи и с миром простолюдинов, и с царством аристократов, — один Крейссиг мог служить посредником между разрозненными группами. Он один должен был играть роль арбитра…

Крейссиг нахмурился. Это было не совсем так. В игре присутствовал еще один элемент. Храм Зигмара — важный инструмент, оказывающий ему поддержку среди простолюдинов. Благодаря усилиям регента зигмариты стали доминировать над другими религиями Альтдорфа. Благодаря хлебу, который храм раздавал голодающим массам, зигмариты заслужили благодарность простолюдинов и получили возможность проникнуть в каждый уголок города. Также образовалось прочное ядро фанатиков — тех, кто был свидетелями битвы у стен Великого собора Зигмара. Они с благоговейным трепетом рассказывали об отваге Верховного Теогониста на ступенях храма, о том, как он воздел над собой сверкающий священным светом могучий молот Торгрим. Именно они распространяли легенду о Даме Зигмара, которая призвала божественную силу, чтобы уничтожить скавенов и изгнать их из храма.

Крейссиг смотрел на серого кота, которого держал на сгибе руки, и думал о Даме Зигмара. Несомненно, она сыграла важную роль в этой победе. Ее магия, тайное знание о крысолюдах, способность разыграть благочестивую набожность и высокомерный аристократизм, словно фигуры на игровой доске. Кот, которого держал Крейссиг, был частью ее наследия, способом предупредить его, если поблизости окажутся шпионы скавенов. Несомненно, баронесса фон ден Линден сыграла важную роль в спасении Альтдорфа. Но она оказалась чересчур честолюбива. Она бы стала императрицей, и Крейссиг не питал иллюзий насчет того, что она оставит его рядом с собой, добравшись до трона. Она использовала бы все накопленное им за эти годы, извратив ради своих собственных целей.