— Вам не стоит беспокоиться о настроениях людей, — укорила любовника баронесса фон ден Линден, следуя за ним по очередной пустынной галерее.

Ведьма облачилась в роскошное платье цвета имперского пурпура — цвета, предназначенного лишь для императрицы или супруги императора. Крейссига беспокоила скандальная непристойность и тонкий подтекст такого наряда, его скрытая угроза в адрес аристократов. Дворяне могли бы подумать, что, облачившись в пурпур, баронесса претендует на корону. Ему не нужно было, чтобы фоны думали о таких вещах.

— Пусть думают, что хотят, — рассмеялась ведьма, положив руку на сгиб локтя Крейссига. — За вами стоят простолюдины, а их больше, чем всех дворян, вместе взятых. Шоры упали, и людям вроде герцога Видора будет сложновато вновь их надеть. Простолюдины проснулись.

Крейссиг хмуро покосился на свою спутницу.

— Вам легко говорить. Они вас обожают как некий божественный инструмент самого Зигмара. Даже Верховный Теогонист вас опасается.

Он отвернулся от фрески, которую рассматривал, — картины пятого века, изображавшей битву на перевале Черного огня. Когда-то это была бесценная фамильная реликвия, но император Борис нанял вандалов, чтобы переделать работу, сделав лицо Зигмара более похожим на свое собственное. Подобному разрушению подверглись многие картины во дворце.

— Стефана не проведешь, — продолжил Крейссиг, шагая рядом с баронессой. — Он знает, что своими силами вы не обязаны его богу. Он знает, что за вами стоит колдовство.

— Он может знать многое, но что может доказать? — улыбнулась баронесса. — Может ли он заставить людей поверить? — Она с горечью и злобой рассмеялась. — Осмелится ли он? Если он разоблачит меня и осудит, что это будет значить для его драгоценного храма? Как отреагируют простолюдины, если узнают, что их дома спас не святой Зигмар, а ведьма-еретичка?

Крейссиг шел с ней по одной из выходящих в обширные сады аркад и хмуро косился в огромные стеклянные окна. Еще одно свидетельство расточительности Бориса Калеты, еще один предмет, который нелегко обменять на предметы первой необходимости, в которых так остро нуждается город.

— После битвы с крысолюдами зигмариты обрели гораздо большее влияние. У них больше ресурсов, чем в других храмах. Хлеб, который они раздают верующим, принес им больше новообращенных, чем твое чудо на площади.

Баронесса остановилась и впилась взглядом Крейссигу в лицо.

— И где же они взяли эти ресурсы? — требовательно спросила она. В глазах ее полыхнуло слабое сияние, в воздухе скользнул холодок. Баронесса продолжала держать спутника за руку. — Что вы сделали с деньгами, вырученными за предметы роскоши Бориса?

— Мне нужны союзники, — быстро ответил Крейссиг. Он понимал, что ведьма может вырвать эти мысли из его головы. Но скрывать это не было необходимости. Не тогда, когда есть другие вещи, нуждающиеся в куда большей секретности. — Храм Зигмара — сильнейший в Альтдорфе. Если он будет стоять за моей спиной, дворяне не рискнут выступить против меня. Я даю им золото на покупку хлеба, они кормят всех, кто преклонит колено и поклянется молотом.

— Они тебе не нужны, — заявила ведьма. — Люди поклоняются мне, и зигмариты ничего не смеют с этим поделать! Единственный союзник, который тебе нужен, — это я. — Тон ее смягчился, лицо осветилось кокетливой улыбкой. — Вместе, Адольф, мы сможем править Империей. Мы соберем все кусочки и сделаем ее больше, чем раньше. Вы и я, император и императрица.

Некоторое время Крейссиг шагал молча, не сводя глаз с длинного коридора.

— Смелые амбиции, — заметил он наконец.

— Только не говорите, что глубоко внутри вы не таите те же мысли, — с вызовом отозвалась баронесса. — Скромный простолюдин, который возвысится и станет выше всех.

— Вы опять заглядываете мне в голову, — рявкнул Крейссиг и ускорил шаг, идя по галерее.

Баронесса фон ден Линден не отставала от него, ее скандальное платье шуршало по бархатным туфлям.

— Все это может стать нашим, — сказала она. — Никто не встанет у нас на пути. Ни Видор, ни Газулгрунд. Никто из них.

Крейссиг остановился, положив руку на золоченую дверь во внутренней стене. Еще один образчик чрезмерной тяги Бориса к роскоши.

— В ваших устах это звучит заманчиво.

Баронесса фон ден Линден ухмыльнулась и покачала головой.

— Как будто вы уже не задумывались о подобном. Именно поэтому я взяла вас к себе и залечила ваши раны. Я видела эти мечты в вашем сердце.

— В самом деле? — переспросил Крейссиг.

В тоне любовника проскользнуло нечто, от чего на лице ведьмы появилась тень сомнения. Впервые она ощутила в мыслях Крейссига некий диссонанс, сопротивлявшуюся ей мысленную перегородку.

Не успела она оправиться от изумления, как Крейссиг левой рукой распахнул золотую дверь, а правой втолкнул ведьму в пурпурном одеянии в открывшуюся комнату. Он отчаянно захлопнул за ней дверь, каждую секунду ожидая, что она может обрушить на него какое-нибудь заклятие. Баронесса закричала на него из-за двери, но первые крики быстро сменились нечленораздельными воплями ужаса. Ведьма поняла, в какой комнате оказалась.

Одним из самых дорогих предметов роскоши Бориса Калеты была созданная для него крытая пасека, чтобы он мог получать свежий мед даже в разгар зимы. Помещение было сделано при помощи гномьего искусства и магии; за стенами проходили трубы, поддерживающие постоянную температуру, а клумбы с заколдованными цветами никогда не прекращали цвести. Чтобы потакать императору и его пристрастию к сладкому, на пасеке была установлена дюжина ульев, каждый — в ящике из хрусталя и золота. Пасека оказалась одной из причуд Бориса, которую Крейссиг не уничтожил. Он нашел ей применение и теперь проводил свой план в действие. Он помнил, что баронесса фон ден Линден наложила на себя заклятие, которое раздражало и отпугивало насекомых. Командор также помнил, как она говорила, что муравьи, у которых есть дом, который нужно защищать, не убегут, а развернутся и будут сражаться.

Что муравьи, что пчелы. Даже сквозь толстую дверь до Крейссига доносилось сердитое жужжание насекомых, поднявшихся из своих ульев. Он слышал испуганные крики ведьмы, когда рой обрушился на нее, жаля в приливе ярости. В панике баронесса забыла всю свою магию, все заклятия и заклинания, которые могли бы ее спасти. Вся отрешенная дисциплина, вся хитрость манипулятора, все тщательные заговоры и политиканство — все оказалось бессильно перед этим последним ужасом.

Приглушенные просьбы, отчаянные мольбы, которые становились все менее отчетливыми по мере того, как яд наполнял ее тело, а ужас овладевал разумом, — Крейссиг смаковал каждое мгновение. Он ощутил, как по руке пробежала дрожь: слабеющие кулаки ведьмы колотили в запертую дверь, ногти бессильно царапали золотую панель.

— У нас ничего бы не вышло, — прижавшись губами к двери, произнес Крейссиг. Он слышал, как бьются о панель жалящие ведьму пчелы, и знал, что на каждое промахнувшееся насекомое найдется множество тех, которые нанесут верный удар. — В конце концов, вы аристократка. — Из глубины комнаты донесся глухой стон. Он почувствовал, как вздрогнула дверь под весом навалившегося на нее тела, и отошел в сторону. На лице его застыло сожаление. — А я всего лишь скромный простолюдин.

Крейссиг развернулся и зашагал назад по галерее. Он заставит Фурста заложить пасеку кирпичом. После смерти Бориса не осталось причин тратить деньги на круглогодичный мед. После того как комната будет запечатана, никто не найдет тело. Баронесса фон ден Линден просто исчезнет, растворится в тумане легенд, как растворился Зигмар. Возможно, это вызовет среди простолюдинов траур, но не волнения. Храм Зигмара с этим никак не связан. Условия его соглашения с Верховным Теогонистом Газулгрундом будут выполнены. Устранение ведьмы в обмен на поддержку храма. Конечно, регент мог бы использовать дочь Верховного Теогониста, чтобы склонить его на свою сторону, но устранение ведьмы, как выяснилось, совпадает с его собственными целями. Баронесса полагала, что сможет им управлять; в ее глазах он всегда оставался обычным крестьянином. Крейссиг просто не мог позволить себе подобное отношение, будучи так близко к императорскому трону.