Он буквально втащил меня в карету. Дверца захлопнулась, экипаж тронулся, а мы упали на обитые тёмным бархатом сиденья. Киллиан смотрел на меня с многозначительной улыбкой, от которой по коже пробежали искры.

— Ты что, меня соблазняешь? — выдохнула я.

Киллиан прищурился, ухмыльнулся и, мгновенно перехватив меня за талию, усадил к себе на колени. Я хотела было возразить — мол, мы же на убийство едем, приличия, работа! — но он просто заткнул мне рот поцелуем. В нём было столько жара, что в груди начало печь. С каждым мгновением по телу разливалось знакомое тепло, и я плавилась. В голове мимолётом пронеслась мысль: вопреки всему аду, что я пережила за последний год в этом мире, я не закрылась. Наоборот, я полюбила этого мужчину так сильно, что готова была вручить ему не только своё тело, но и всю свою жизнь.

- С первой нашей поездке в карете, я мечтал это с тобой сделать...

- Да? А я мечтала о другом транспорте.

- Хватит слов...

Его пальцы нежно касались моей шеи, вызывая мурашки от макушки до пят. Я горела. Я не ругала себя за слабость, позволяя ему так откровенно целовать меня в служебной карете. Руки Киллиана блуждали по моему телу, поднимая юбку всё выше, касаясь самого сокровенного, а я в ответ судорожно перебирала его волосы, гладила мощные плечи и расстёгивала пуговицы его рубашки, стремясь ощутить жар его кожи.

— Что ты медлишь? Давай... — прошептала я ему в самые губы.

Киллиан будто только этого и ждал. Он крепко впился в мои губы, приподнял меня над собой и, глядя прямо в глаза, ворвался в меня. Сначала я застыла от остроты чувств, а потом уже не могла остановиться.

Сама не знаю, что на меня нашло. Служебная карета, центр столицы, где-то совсем рядом проезжает император, мы едем на место преступления... а я схожу с ума. Наши языки сплетались, и вместо того чтобы привести себя в порядок, я двигалась навстречу ему, боясь, что этот момент закончится. Никогда не думала, что влюбиться — это так прекрасно. Трогать его, чувствовать его потрясающий запах, быть единым целым.

Киллиан коснулся губами венки на моей шее, и я невольно прогнулась, тихо стона. Он спустил лиф моего платья, обхватывая губами грудь, и новая волна слабости накатила на меня. Сердце колотилось как безумное.

— Моя малышка... — прохрипел Киллиан. — Ты самая прекрасная девушка на свете.

Ещё несколько резких, отчаянных движений, и мы одновременно достигли финала.

Чуть позже, когда дыхание выровнялось и я немного пришла в себя, я посмотрела на него и тихо рассмеялась:

— Мы точно сошли с ума. Вместо того чтобы открывать портал на Землю, мы занимаемся любовью в служебной карете по дороге на убийство!

— Знаешь, Рина, если люди сходят с ума именно так, то меня это полностью устраивает, — ответил он, поправляя рубашку.

— Хорошо, что в вашем мире нет психиатрических больниц, — отшутилась я, поправляя растрёпанные волосы.

Киллиан помог мне привести в порядок платье и бережно стёр смазавшуюся помаду. Мы как раз подъезжали к месту преступления. Нужно было снова становиться серьёзными сыщиками, хотя губы всё ещё горели от его поцелуев.

Глава 25

Глава25

Особняк лорда Грэма встретил нас тяжёлой, удушливой тишиной. Роскошные ковры глушили шаги, а на стенах висели портреты предков, смотревших на нас с явным осуждением. Надеюсь, не из-за того, что мы делали в карете буквально пять минут назад. Музыкальная комната находилась на втором этаже. Леди Элоиза, молодая и прекрасная, полулежала на софе у открытого окна. В руке она сжимала пустой бокал, а на губах застыла странная, едва заметная пена.

Вокруг суетились родственники. Лорд Грэм, пожилой и властный мужчина, мерил комнату шагами. Рядом, на стуле, рыдала кузина покойной — хрупкая девушка в нежно-голубом платье. И чуть поодаль стоял семейный врач, доктор Моррис, который уже успел накрыть тело простынёй.

— Яд, — констатировал доктор, обращаясь к Киллиану. — Сердечный паралич. Видимо, несчастная не вынесла депрессии. Окно было открыто, она пила вино и... вот. Это самоубийство, господин дознаватель.

Киллиан нахмурился, осматривая комнату. Магический фон был чист. Никаких следов заклинаний. Всё выглядело до боли просто.

Пока Киллиан проводил свои стандартные процедуры, и опрос жителей этого чудесного дома, я стояла в центре комнаты, закрыв глаза. Так, Даша, включи режим Холмса. Запертая комната? Нет, окно открыто. Но на улице дождь, а подоконник подозрительно сухой. Почему?

Подошла к софе. Что я знаю про отравление? Если человек пьёт яд добровольно, бокал обычно выпадает из руки, когда мышцы расслабляются. А Элоиза сжимает его так, будто боится отпустить.

— Киллиан, — шепнула ему. — Посмотри на её руку.

Киллиан подошёл, приподнял край простыни.

— Она крепко держит бокал. И что? Спазм при смерти?

— Нет, — покачала головой. — Это «трупное окоченение в момент спазма». Такое бывает при внезапном шоке или насильственной смерти. Но это не главное. Посмотри на её ногти. Под ними... что это? Красная шерсть?

— Наверное, от шали, — вставил доктор Моррис, нервно поправляя очки.

Резко повернулась к доктору. В голове тут же пронеслись воспоминания сцены из одного старого сериала «Коломбо», где сыщик говорил, что убийца всегда самый услужливый и первый ставит диагноз.

Особняк лорда Грэма тонул в траурной тишине, но для меня эта комната буквально кричала. Пока Киллиан хмурился над телом, а лорд Грэм мерил шагами ковёр, я видела то, что не мог заметить ни один обычный сыщик — и даже магический дознаватель.

В этом мире мои способности проявились странно: я видела эмоции как живые, пульсирующие жгуты магии. И сейчас эта комната была похожа на логово ядовитых змей.

Я стояла у окна, делая вид, что рассматриваю сухой подоконник, но на самом деле мой взгляд был прикован к кузине в нежно-голубом платье. Она сидела на стуле, прижимая платочек к глазам — само воплощение невинного горя. Но из её груди, прямо сквозь тонкую ткань корсажа, вырывались жирные, склизкие жгуты магии.

Фиолетовый — густой, как ночное небо перед грозой. Зависть. Она обвивала её плечи, душила, заставляя магию вибрировать от ядовитого желания обладать чужим. И серый — холодный, пепельный цвет ненависти, который тянулся от неё к телу несчастной Элоизы.

«Сидит такая вся невинная овечка в голубом, — подумала я, едва сдерживая усмешку. — А магия-то о тебе всё говорит. Как хорошо, что я это вижу. Ты можешь обмануть Киллиана, можешь обмануть дядю, но ты не спрячешь эту гниль внутри».

Затем я перевела взгляд на доктора Морриса. О, тут картина была не менее интересной. От его рук и сердца тянулись другие ленты. Голубой, яркий и дёрганый — чистый страх. Он боялся, его буквально колотило изнутри. Но этот страх переплетался с тяжёлым, липким коричневым цветом алчности.

Опачки. Да тут сговор. Коричневый и фиолетовый. Алчность встретилась с завистью. Идеальный коктейль для убийства.

— Доктор, а скажите, — я начала медленно обходить комнату, как настоящий киношный детектив, — почему на подоконнике сухо, хотя окно открыто, а на улице ливень уже час?

— Я... я не знаю, — замялся врач. — Может, ветер дул в другую сторону?

— Или окно открыли после того, как дождь начал стихать, чтобы создать видимость, что леди Элоиза сидела здесь долго? — остановилась перед кузиной в голубом платье. — Милая, какая у вас чудесная шаль... была. Красная, верно? Которая сейчас лежит в корзине для грязного белья в вашей комнате с оторванной бахромой?

В комнате повисла мёртвая тишина.

— Киллиан, — я подошла к нему, понизив голос, но так, чтобы «подозреваемые» видели мою уверенность. — Посмотри на кузину. Она ведь так горюет, правда?

Киллиан кивнул, всё ещё пытаясь найти магические следы яда.

— Она убита горем, Рина. К чему ты...

— А к тому, что её горе пахнет фиолетовой жёлчью, — я резко развернулась к девушке. — Милая, вы так старательно плачете, но ваши глаза ищут не утешения, а шкатулку с драгоценностями Элоизы. Я вижу, как ваша магия — фиолетовая от зависти и серая от ненависти — всё ещё тянется к её телу, словно вы проверяете, точно ли она не дышит!