— Я… — Джулия выглядит так, будто вот-вот снова расплачется. — Я хочу этого, Лука. Я хочу разобраться во всём этом вместе с тобой. И мне жаль, что я всё делала неправильно. Мне жаль, что я…

— Я знаю. Я не до конца понимаю, каково тебе было. Но я понимаю почему. Нам просто нужно преодолеть то, что это вызвало.

Джулия тяжело сглатывает, её большой палец скользит по моим костяшкам, где наши руки переплетены.

— Я всё время чувствовала себя задыхающейся, — шепчет она. — С тех пор как я стала достаточно взрослой, чтобы понять, что делал мой отец и что представляла собой наша семья, я знала, что моя жизнь на самом деле не моя. За меня всё решали: куда я пойду учиться, что буду изучать, с кем мне можно проводить время. Даже учёба в школе была ещё одним способом контролировать меня, сделать из меня идеальную жену мафиози, которая умеет устраивать званые ужины, говорит на нескольких языках и прекрасно смотрится в качестве спутницы какого-нибудь влиятельного мужчины.

Она смотрит куда-то в сторону, не на меня.

— А потом я вернулась, и отец заговорил о замужестве, и я поняла, что всё кончено. Это положило конец любой иллюзии независимости, которая у меня могла быть. Я собиралась выйти замуж за того, кто предложил бы наилучший союз и мог принести семье наибольшую пользу. Мои чувства не имели значения. Мои желания не имели значения. Я была просто товаром, который можно было обменять на власть и влияние...

— Поклонники были ужасны, — продолжает она, и я слышу отвращение в её голосе. — Марко относился ко мне как к деловой сделке. Энцо смотрел на меня так, будто хотел поглотить. А Алессандро... — она вздрагивает, и я крепче сжимаю её руку. — Поначалу Алессандро казался добрым, но в нём всегда было что-то не то. От чего-то такого у меня мурашки бежали по коже ещё до того, как мы узнали, кто он на самом деле. Ты никогда не смотрел на меня так, как они. Ты никогда не относился ко мне как к товару, как к призу или как к чему-то, чем можно обладать. Но я знала, что ты никогда не будешь меня добиваться. Ты был слишком предан Ромео, слишком хорошо знал границы дозволенного. Поэтому я собиралась провести остаток жизни, будучи замужем за человеком, которого не любила, наблюдая за тобой издалека и зная, что у меня никогда не будет и половины того, чего я хочу... А потом я узнала о клубе.

Она прикусывает губу.

— И я подумала... подумала, что, может быть, это мой шанс. Я могла бы стать кем-то другим, без всего этого груза, ожиданий и семейных проблем. А потом появилась ты, и я подумала, что могу хотя бы одну ночь притворяться той, кто тебе действительно нужен... — Это было эгоистично, — тихо признается она.

В её голосе слышится самобичевание.

— Это было неправильно, и я знала это, даже когда делала это. Но я тонула, Лука. Я тонула в ожиданиях и обязательствах. Всё моё будущее решалось без моего участия. И когда я создавала «Валентину», когда я была с тобой, это был единственный раз, когда я чувствовала, что могу дышать. Единственный раз, когда я чувствовала, что хоть как-то могу контролировать свою жизнь. Я не хотела, чтобы всё зашло так далеко. Я не хотела влюбляться в тебя всё сильнее с каждым разом, когда мы были вместе. Я не хотела забеременеть. Я не хотела принуждать тебя к браку, которого ты не хотел. Я просто... я просто хотела тебя так отчаянно, что была готова на всё, и теперь я понимаю, насколько это было хреново.

После этого наступает тишина, и она беспомощно смотрит на меня, её глаза полны слёз.

— Я люблю тебя, — шепчет она. — И я хочу, чтобы у нас всё получилось.

— Ты уверена в этом? — Я высвобождаю свою руку из её и провожу большим пальцем по тыльной стороне её ладони. Она открывает рот, словно собираясь сказать «да, конечно», но я продолжаю говорить, прежде чем она успевает:

— Я знаю, что ты в курсе, чем я занимаюсь для твоей семьи. Ты знаешь, что я решаю проблемы, взыскиваю долги и делаю всё, что нужно, чтобы поддерживать порядок. Но я не знаю, понимаешь ли ты, что это значит на самом деле. Каким человеком я должен быть, чтобы делать всё это.

Она смотрит на меня, но ничего не говорит.

— Когда я видел тебя с этими мужчинами, которые все как один хотели на тебе жениться, — продолжаю я, и даже сейчас чувствую, как во мне вскипает старая ярость, — я не просто ревновал или испытывал собственнические чувства. Я был готов убить. Я хотел всадить пулю каждому из них в голову, чтобы они больше никогда к тебе не прикасались. Я хотел переломать все кости в руке Алессандро, когда он держал твою за ужином. Я хотел уничтожить Энцо за то, как он на тебя смотрел. Это были не просто мимолётные мысли, Джулия. Я детально представлял, как причиню им боль, как заставлю их страдать за то, что они посмели думать, будто имеют на тебя какое-то право.

Она смотрит на меня с непонятным выражением лица, и мне нужно, чтобы она осознала всю глубину моего признания.

— Я не хороший человек. Я убивал людей — столько, что и не сосчитать. Я ломал кости, разрушал жизни и творил ужасные вещи ради твоей семьи. И я почти не чувствую себя виноватым, потому что в этом мире насилие — обычное дело. Милосердие — это слабость по отношению к людям в нашем мире. Если бы я этого не делал, с теми, кто мне дорог, случилось бы что-то похуже. Но ты должна понять, что человек, в которого ты влюбилась, тот, кто был так добр к тебе в клубе, тот, с кем ты чувствовала себя в безопасности и желанной, — это лишь часть меня.

Я ожидаю увидеть страх или отвращение, но она просто смотрит на меня и слушает, словно ждёт, когда я продолжу. И я продолжаю.

— Другая часть меня способна на крайнюю жестокость. Другой части нравится причинять боль людям, которые угрожают тому, что мне дорого. Другая часть сожгла бы весь город, если бы это помогло защитить тебя и нашего ребёнка. И мне нужно, чтобы ты поняла это, прежде чем решишь, действительно ли хочешь строить со мной отношения, потому что любить меня — значит принимать всё это: и нежность, и жестокость.

Она долго смотрит на меня, и я готовлюсь к тому, что она отстранится, осознает, что мужчина, которого она любила, на самом деле чудовище, и что она так и не поняла до конца, что значит для меня делать то, что я делаю ради её семьи. Но потом она встаёт, подходит и садится на край кровати рядом со мной, всё ещё держа меня за руку.

— Я прекрасно знаю, кто ты. Я слышала истории о том, на что ты способен, когда кто-то переходит черту. И я никогда тебя не боялась. Ни разу. — Она качает головой. — Может, мне и не рассказывали о том, как устроена эта семья, но я не дура, Лука. И я не боюсь.

— А стоило бы. Ты должна бояться того, на что я способен, того, что я уже сделал...

— Но это не так. — Она протягивает свободную руку и обхватывает моё лицо, заставляя посмотреть на неё. — Я видела, каким ты бываешь с теми, кто тебе дорог. Я видела тебя с Ромео, видела вашу преданность и братскую связь. Я видела тебя с моим отцом... видела, с каким уважением и преданностью ты относишься к нему, даже когда не согласен с его решениями. И я видела тебя со мной. Я знаю, каким ты можешь быть, Лука. Я понимаю обе стороны, и насилие меня не пугает. Я понимаю, что это часть мира, в котором мы живём, часть того, что необходимо для выживания. Меня пугала мысль о том, что ты никогда меня не простишь, и всю оставшуюся жизнь будешь наказывать меня за мои ошибки и наш ребёнок вырастет в доме, полном обиды и холода.

— Но если ты говоришь, что любишь меня, — говорит она срывающимся голосом, — если ты говоришь, что хочешь построить что-то настоящее, то мне больше не страшно. Потому что я знаю, кто ты, Лука. Я знаю тебя целиком, с твоей жестокостью и нежностью, с твоей тьмой и светом. И я люблю всё это. Я люблю тебя.

У меня такое чувство, будто внутри меня рушится какая-то стена, что-то ломается — последний бастион, который удерживал меня от того, чтобы поддаться своим желаниям с этой женщиной. И вдруг я больше не могу выносить расстояние между нами, не могу не прикасаться к ней, не обнимать её так, как мне хотелось уже несколько недель.