— Я не понимаю, о чём ты.

— Не оскорбляй мой интеллект. Ты собрал свою команду, не посоветовавшись с Ромео или Данте. Ты говорил о том, достаточно ли сильна семья, чтобы сохранить наше положение. Ты поставил под сомнение авторитет дона. — Я останавливаюсь в нескольких футах от него, достаточно близко, чтобы он видел кровь на моих костяшках, оставшуюся с сегодняшнего утра. — Это не просто неуважение, Винсент. Это предательство.

— Я просто говорил, просто высказывал опасения, которые есть у многих...

— У многих? — Я делаю ещё один шаг вперёд. — Кто ещё ставит под сомнение авторитет Данте? Кто ещё считает, что семья слаба?

— Я не говорил, что он слабый. Я сказал...

— Я знаю, что ты сказал, — мой голос становится тише, и даже я слышу в нём лёд. — И я знаю, почему ты это сказал. Ты думаешь, что раз дочь Данте забеременела и ей пришлось выйти замуж за одного из его солдат, значит, он потерял контроль, значит, он уязвим. Может быть, у кого-то амбициозного появится шанс сделать свой ход.

Винсент сжимает челюсти, и я вижу ярость в его глазах. Он злится из-за того, что его поймали, и из-за того, что я ему противостоял.

— Я был верен этой семье пятнадцать лет, — говорит он с ноткой отчаяния в голосе. — Я заслужил право высказывать свои опасения...

— Ты ничего не заслужил. — Я стою так близко, что чувствую запах кофе в его дыхании и вижу, как на его лбу выступают капли пота. — Ты капо, потому что Данте позволяет тебе быть капо. У тебя есть власть, потому что он даёт тебе власть. И в тот момент, когда ты об этом забываешь, когда начинаешь думать, что имеешь право оспаривать его решения, ты становишься обузой.

— И что ты собираешься делать? — Цедит сквозь зубы Винсент, демонстрируя поразительное упрямство для человека, который мог бы быть уже мёртв, если бы я этого захотел. — Убить меня? На глазах у свидетелей? Это решит все твои проблемы?

— Я не собираюсь тебя убивать. — Я медленно и холодно улыбаюсь, и он вздрагивает, его глаза расширяются от страха. — Это было бы слишком просто. Слишком быстро. Нет, Винсент, я хочу, чтобы ты понял, что бывает, когда ты ставишь под сомнение авторитет дона.

Я двигаюсь быстрее, чем он успевает среагировать, и мой кулак врезается ему в солнечное сплетение с такой силой, что он сгибается пополам. Он задыхается, пытаясь вдохнуть, и я хватаю его за шею и швыряю лицом на стол. От удара раздаётся звук, похожий на выстрел, и я чувствую, как от силы удара у него ломается нос. Кровь заливает стол и карты, разложенные для игры, и мои руки.

Винсент пытается подняться и дать отпор, но я не позволяю ему. Я хватаю его за правую руку — ту, которой он держит пистолет, заключает сделки, пожимает руки людям, которых должен вести за собой, и прижимаю её к столу, не давая пошевелиться.

— Ты хочешь усомниться в авторитетах? — Мой голос звучит совершенно спокойно и сдержанно, совсем не так, как я себя чувствую на самом деле, от прилива адреналина у меня почти кружится голова, так приятно снова быть у руля. — Ты хочешь выразить своё недовольство? Позволь мне дать тебе повод для беспокойства.

Я беру со стола тяжёлую стеклянную пепельницу и со всей силы опускаю её на его руку.

Звук ломающихся костей разносится по клубу, как треск фейерверков. Винсент кричит от боли, и двое его подручных бросаются вперёд. Тони и его люди тут же достают пистолеты, давая понять, что любой, кто попытается вмешаться, окажется в таком же положении.

Я бью Винсента по руке снова и снова. С каждым ударом ломаются все новые кости, а его пальцы превращаются в месиво из крови и раздробленных хрящей. К тому времени, как я заканчиваю, его рука выглядит так, будто её пропустили через мясорубку.

Он рыдает, уткнувшись лицом в стол, его тело сотрясается от боли и шока. Я бросаю пепельницу и хватаю Винсента за волосы, заставляя посмотреть на меня.

— Ты больше не капо, — тихо говорю я. — Ты больше не принимаешь решения, не руководишь людьми, не обладаешь никакой властью в этой организации. Отныне ты солдат. Ты выполняешь приказы. Ты делаешь то, что тебе говорят. И если ты ещё хоть раз поставишь под сомнение авторитет Данте, я вернусь и закончу начатое. Ты понял?

Он отчаянно кивает, кровь и слёзы текут по его лицу, искалеченная рука прижата к груди.

— Хорошо. — Я отпускаю его и отступаю на шаг, глядя на двух членов его команды. — Отвезите его в больницу. Скажите им, что с ним произошёл несчастный случай. И убедись, что все в этой организации знают, что происходит, когда ты забываешь о своём месте.

Я выхожу из клуба, Тони и его люди следуют за мной.

В тот же вечер в шесть я доложил Ромео о проделанной работе, встретившись с ним в его кабинете в доме Сирес. Данте тоже был там, он сидел в одном из кожаных кресел у окна со стаканом виски в руке.

— Дело сделано, — говорю я без предисловий. — Семья Росси больше не будет работать на нашей территории. Плата за защиту собрана. И Винсент Калабрезе понимает, что за сомнение в твоих полномочиях последуют последствия.

Ромео кивает с мрачным выражением лица.

— Насколько все плохо?

— Солдат Росси, с которым я имел дело, лежит в больнице со сломанными рёбрами и черепной травмой. Он выживет, но не забудет. У Винсента Калабрезе раздроблена рука. Его понизили до рядового. И всё, кто видел, что произошло, понимают, что семья Сирес не из слабых.

Данте медленно потягивает свой скотч, не сводя с меня пристального взгляда, от которого у меня мурашки бегут по коже.

— Тебе это понравилось, — говорит он наконец. — Насилие. Я вижу это по твоим глазам.

Его наблюдение настолько точное и хлёсткое, что я не знаю, что ответить. Потому что он прав. Мне это понравилось. Мне нравилась власть и контроль, то, что я чувствовал себя ответственным за что-то, в то время как всё остальное в моей жизни разваливалось на части.

— Это было необходимо, — говорю я наконец.

— Необходимость и удовольствие не исключают друг друга. — Данте встаёт и подходит ближе, и мне приходится подавлять желание отступить. — Ты злишься, Лука. В ярости. И ты направляешь этот гнев в свою работу. Это хорошо, это делает тебя эффективным и опасным, именно такой человек нужен нашей организации. Но гнев — это инструмент. Ты должен контролировать его, а не позволять ему контролировать тебя. Потому что, если ты потеряешь контроль, если позволишь гневу полностью завладеть собой, ты станешь обузой, а не ценным сотрудником. Ты понимаешь?

Я резко киваю.

— Да, сэр.

— Хорошо. — Он возвращается в кресло и жестом отпускает меня. — Ромео, введи его в курс дела по поводу Маркези.

Выражение лица Ромео становится мрачным.

— Мы откладываем операцию. Прежде чем выступать против семьи Маркези, нужно разобраться с внутренней нестабильностью. Мы не можем позволить себе вести борьбу на два фронта.

Я сжимаю зубы. Если бы я не связался с Джулией, если бы не позволил чувствам взять верх над разумом, ничего этого не произошло бы. Операция «Маркези» продвигалась бы вперёд. Организация была бы стабильна. И я бы не стоял здесь с кровью на руках и ужасным осознанием того, что навредил семье, которую поклялся защищать.

— Сколько времени? — Спрашиваю я.

— Пока не состоится свадьба и всё не уляжется. Пока все не поймут, что семья Сирес по-прежнему является самой могущественной организацией в Нью-Йорке. Мы вернёмся к ситуации с Маркези через несколько месяцев, когда укрепим свои позиции.

Я сжимаю кулаки, думая о том, что ждёт меня в эти несколько месяцев: несколько месяцев жизни с Джулией, притворяясь счастливой парой, наблюдая, как её живот растёт вместе с моим ребёнком, и пытаясь понять, как прожить этот день, не сойдя с ума.

— Понял, — говорю я.

— Ты свободен, — говорит Данте. — Отдохни. Ты выглядишь ужасно.

Я выхожу из кабинета и иду по дому, мимо комнат, в которых я провёл столько времени за эти годы, мимо мест, где я смеялся с Ромео, ел за одним столом с этой семьёй, делил с ними кров и планировал операции, чувствуя себя частью чего-то важного.