Но ложь не прозвучит. Он мой лучший друг, а ещё он сын дона. Ещё одно противоречие, которое я не всегда могу объяснить.

— Это не имеет значения, — говорю я вместо этого. — Ничего не случится.

— Это важно, если это влияет на твои суждения или заставляет тебя совершать глупости. — Он подходит ближе, его челюсть напряжена, но на лице читается сочувствие... Мне так кажется. Настолько сочувствие, насколько это вообще возможно для Ромео. — Я понимаю. Она красивая, умная и оказалась в ситуации, которую не выбирала. Но она ещё и дочь Данте. А ты...

— Я знаю, кто я. — Слова звучат резче, чем я хотел. — Я прекрасно знаю, кто я и кем быть не могу. Не нужно мне об этом напоминать.

— Тогда веди себя соответственно. — Теперь его голос звучит твёрдо. — Держись на расстоянии. Делай свою работу. И, чёрт возьми, перестань смотреть на неё так, будто готов ради неё сжечь весь мир.

Я хочу возразить, что смотрю на неё как обычно, что он видит то, чего нет. Но не могу. Потому что он прав.

— Я буду держаться на расстоянии, — говорю я наконец на выдохе. — Обещаю.

Ромео долго смотрит на меня, словно пытаясь решить, можно ли мне верить. Затем он кивает и уходит.

Проблема, конечно, в том, что я не могу совсем не приближаться к ней. Я хожу на некоторые из этих вечеринок и торжественных мероприятий в качестве охранника и часто оказываюсь за одним столом с большими семейными компаниями. И каждый вечер, когда там Джулия и Алессандро, мне всё труднее и труднее сдерживать себя.

У меня всегда был вспыльчивый характер, отчасти поэтому я так хорошо справляюсь со своей работой. Я готов делать то, что нужно, переступать границы, которые не переступили бы другие. Но в последнее время мне кажется, что под моей кожей живёт что-то тёмное и голодное, которое только и ждёт повода вырваться на свободу.

Через три дня в доме состоится деловой ужин. Семья Сирес принимает у себя представителей нескольких союзных семей, и я вместе с несколькими другими солдатами обеспечиваю безопасность. Предполагалось, что это будет спокойный вечер с хорошей едой, хорошим вином и беседами о деньгах.

Я выхожу покурить, чувствуя нервозность, которая не покидает меня в последнее время, и вижу, как один из людей Алессандро разговаривает с одним из наших. Я даже не понимаю, зачем он здесь. Данте, похоже, удивился, увидев его. Но он ничего не сказал, вероятно, не желая оскорблять человека, за которого, как он рассчитывает, выйдет его дочь.

Они оба курят, один из них прислонился к стене здания, и я слышу их разговор.

— Спорим, Алессандро не может дождаться первой брачной ночи, — со смехом говорит один из них. Меня охватывает холодный гнев, когда я понимаю, что они говорят о Джулии. — Спорим, она девственница, и Алессандро повеселится, лишая её невинности.

Второй смеётся, и от этого звука у меня темнеет в глазах.

— Жаль, что он не из тех, кто делится, — со смехом говорит его товарищ. — Думаешь, он бы с нами ею поделился, если бы мы его хорошенько попросили?

Второй фыркает, наклоняясь вперёд, как будто это самая смешная вещь, которую он когда-либо слышал, и я бросаюсь на них, прежде чем успеваю осознать, что делаю. Вот я стою у двери, а в следующий миг уже хватаю человека Алессандро за шею и впечатываю его лицом в стену.

Звук ломающегося носа доставляет мне такое удовольствие, что, клянусь, я чувствую, как у меня встаёт.

Он кричит, кровь хлещет из его носа, и я бью его снова. И снова. Мой кулак врезается в его челюсть, рёбра, живот. Я смутно осознаю, что на улице появляются люди, что они кричат, и меня пытаются оттащить, но я не могу остановиться.

Я не остановлюсь. Пока он не поймёт, что нельзя так говорить о ней, низводить её до чего-то грубого и одноразового. Он не может существовать в одном мире с ней и думать о ней так.

Троим мужчинам приходится оттаскивать меня от него, и к тому времени, как они это делают, мужчина уже без сознания лежит на земле, истекая кровью.

— Какого хрена, Лука? — Шипит один из солдат. — Ты только что отправил его в больницу.

Я тяжело дышу, костяшки моих пальцев разбиты в кровь, но мне всё равно. Мне плевать на политические последствия и всё остальное. Я хочу только одного: чтобы он больше никогда не говорил о Джулии в таком тоне.

Меня провожают в боковой коридор, и после того, как званый ужин заканчивается, Данте вызывает меня к себе в кабинет. Мне не нужно объяснять, что я перешёл черту, что моё поведение становится проблемой и что за этим последуют последствия. Но я всё равно не могу заставить себя сожалеть об этом.

Когда я вхожу, дон сидит за столом с холодным выражением лица. Такое выражение обычно означает, что у кого-то выдался очень плохой день. Скорее всего, у меня.

— Садись, Лука.

Я сажусь. Руки сложены на коленях, поза уважительная. Но внутри я всё ещё киплю от злости.

— Дарио Санторо в больнице со сломанным носом, раздробленной челюстью и тремя треснувшими рёбрами, — говорит Данте опасно спокойным голосом. — Его семья требует объяснений. И компенсации.

— Он вёл себя неуважительно, — говорю я ровным голосом. — Он отпускал грубые комментарии о...

— Мне всё равно, что он сказал, — перебивает меня Данте, его взгляд твёрд. — Мне важно, что ты потерял контроль перед представителями трёх разных семей. Мне важно, что твоё поведение становится проблемой.

Его слова ранят, но я не подаю виду.

— Другие семьи наблюдают за нами, — продолжает Данте. — Они ищут слабость, любой признак того, что мы нестабильны, и мы не можем контролировать своих людей. И ты только что дал им именно то, что они искали.

— Я прошу прощения, — говорю я, и я действительно прошу прощения. Не за то, что я сделал с Дарио, я бы сделал это снова, не раздумывая, а за то, в какое положение я поставил Данте. — Это больше не повторится.

— Лучше бы не повторялось. — Он откидывается на спинку стула и изучает меня. — Ты один из моих лучших людей, Лука. Один из тех, кому я доверяю больше всех. Но доверие имеет свои пределы, как и привязанность моего сына к тебе. Если ты не можешь себя контролировать, если ты не можешь поставить интересы семьи выше собственных чувств, то ты мне не нужен.

Угроза очевидна — возьми себя в руки, иначе будут последствия.

— Я понимаю, — говорю я как можно спокойнее. — Это больше не повторится.

Данте медленно кивает, словно раздумывая, стоит ли мне верить. Затем он говорит то, чего я никак не ожидал.

— Я перевожу тебя на другую должность. Временно.

У меня внутри всё сжимается.

— Сэр?

— Ромео пока сам справится со своей охраной. Мне нужно, чтобы ты сосредоточилась на Джулии. — Он говорит это так, словно это простое организационное решение, словно он понятия не имеет, о чем просит. — Свадьба через несколько месяцев, и нужно успеть сделать много дел: примерки платьев, осмотр места проведения торжества, встречи с поставщиками. Я хочу, чтобы за ней приглядывал кто-то, кому я доверяю.

Нет. Нет, нет, нет.

Это последнее, что мне нужно. Худшее из возможных поручений. Но я не могу этого сказать. Я не могу сказать ему, что находиться рядом с Джулией — это пытка, что с каждым мгновением, проведённым в её присутствии, желание становится всё сильнее, и я едва держусь.

— Конечно, — говорю я, чувствуя, как колотится сердце. — Все, что тебе нужно.

— Хорошо. — Он встаёт, давая понять, что разговор окончен. — Приступай завтра. И Лука? Держи себя в руках. Я больше не буду тебя предупреждать.

Я выхожу из его кабинета с ощущением, что иду на собственную казнь.

Первый день на новом месте — примерка платья. Я подвожу Джулию к эксклюзивному бутику на Манхэттене. Она молча сидит в машине, глядя в окно, и я чувствую, как от неё волнами исходит напряжение.

Я хочу сказать ей, что она не обязана это делать. Что она не обязана выходить замуж за человека, которого не хочет. Но это не моё дело, и никогда не было моим. И никогда не будет.

Неважно, что она несчастна, что она вздрагивает, когда Алессандро прикасается к ней, что её принуждают к браку, который постепенно убьёт в ней всё светлое и прекрасное. Всё это не имеет значения, потому что так будет лучше для семьи.