И я почти слышу их без перевода. Не справились. Потеряли. Вернулись.

– Заходите, – говорю я. – Потом решим, что дальше.

Поднимаемся. Кракш тащит на себе уже двоих раненых. Краг‑старший подхватывает ещё одного. Остальные Сильверы помогают друг другу, поднимаются по лестнице

Вот чёрт. Белов совсем страх потерял, по ходу. Ещё хорошо, что к нам не заявился с тем же ордером на арест иномирцев. А если заявится? И не забываем, что у нас вокруг поместья всё ещё наземные войска пасутся. Если Сильверы останутся здесь… Есть вопросы касательно их безопасности.

Наших гостей отводят в медблок, Шестакову работа привалила. Остальных расселяют по свободным комнатам, слышу приглушённые голоса, шорохи, звуки, похожие на звон колокольчиков

Я опускаюсь на стул в столовой, чувствуя редкую усталость, как будто сам на себе тащу и всех этих Сильверов, заодно и крагов, и ещё всю нашу команду в придачу.

Клавдия Петровна выходит из кухни – хоть и ночь давно, а она ещё заканчивала свои дела. Останавливается в дверях, смотрит на меня. Руки в муке, фартук в пятнах, но глаза смотрят мягко, и я догадываюсь – сейчас, возможно, будет чай. Нет, не так. Обязательно будет чай. И, возможно, нравоучение.

– Не спится? – спрашивает она, хотя ответ и так понятен.

– Не спится, – говорю я, откидываясь на спинку стула.

– Я чай поставлю, – она уже идёт к плите, слышу, как звякает чайник. – С ромашкой. Ты бледный, Артём. Бледнее, чем стена.

– Я всегда бледный, – говорю я. – Это цвет лица врага государства. У них специальная диета, знаете ли. Без солнечного света, без отдыха, с постоянным чувством, что за тобой следят.

– Цвет лица у тебя такой, будто ты неделю не спал, – она ставит чайник на плиту, зажигает газ. – А враг ты или не враг – это всё политика. А политика, она как пирог: кто первый отрезал, тот и прав. А остальные – или гости, или вообще без сладкого остались.

Я усмехаюсь.

– Клавдия Петровна, вы философ. Настоящий.

– Я бабушка, – поправляет она, доставая из шкафа чашку. – Это хуже. Философ только думает, а бабушка ещё и пирогами кормит. И внуков растит. И за всеми вами смотрит, как за детьми малыми, хотя вы уже вон какие вымахали, а ума не нажили.

Чайник закипает. Она заваривает ромашку, ставит передо мной кружку. Пар идёт, пахнет травами, и от этого запаха я вдруг чувствую, как напряжение начинает потихоньку отпускать.

– Много их там? – спрашивает она, садясь напротив.

– Восемнадцать, – говорю я. – Есть раненые.

– Восемнадцать, – она качает головой, её губы шевелятся, будто она уже считает в уме, сколько нужно муки на пироги, сколько крупы на кашу. Хотя вроде они не питаются таким. – Это ж сколько кормить. И где их размещать?

– Я подумал про старый корпусе конюшен, – говорю я, подразумевая длинный сарай в дальнем углу, напротив того сарая, что сгорел от дрона. Мы этой рухлядью не пользуемся, заглядывали наверное и то один раз максимум, когда осваивали поместье. Может рухнуть в любой момент, но может и простоит ещё, пока придумаем, что с ними делать дальше. – Там есть солнечная сторона, им для подпитки нужно.

– Конюшни, – она вздыхает, и за этим вздохом – прожитые годы и память об этих годах. – Место хорошее, сухое. Для лошадей самое то. Мой отец держал лошадей.

– А теперь мы будем держать там Сильверов, – говорю я.

– А теперь Сильверов, – она смотрит на меня. – Странная у нас жизнь, Артём. То лошади, то Сильверы. Кто бы мог подумать.

– Странная, – соглашаюсь я. – Зато не скучно.

– Не скучно, – она встаёт, забирает мою пустую кружку. – Спать иди. Завтра думать будешь. А сейчас – спать. Голова должна быть свежей.

Я поднимаюсь, иду к лестнице. Останавливаюсь на полпути, смотрю на неё.

– Клавдия Петровна, – говорю я. – Спасибо.

– За что? – она не оборачивается.

– За чай. За пироги. За то, что вы здесь.

– Иди уже, – говорит она, и я слышу, как в её голосе проступает улыбка. – Разжалобил. Спать, говорю.

Утром спускаюсь в столовую, за столом уже Лена, Петров, Гром пьёт чай, Леонид дремлет над чашкой, клюя носом. Клавдия Петровна разливает кашу, поглядывает на всех с высоты своего кухонного величия.

– Доброго утра и приятного аппетита, – говорю я, присаживаясь со всеми.

– Сильверы в конюшне, – докладывает Гром, отставляя кружку. – Старший сказал, что им нужно солнце, а у нас с утра тучи. Сидят, ждут. Светятся кое‑как, но не так, как раньше конечно.

– Солнце будет, – говорю я, глядя в окно. – Никуда не денется.

– Если там не откроют такой разлом, который его поглотит, то будет непременно, – соглашается Лена. – Но держать их здесь постоянно… Если Белов узнает, что у нас целый анклав… – она не договаривает, все и так понимают.

– Знаю. – Я тру лицо, пытаюсь собраться с мыслями. – Есть варианты?

– А что, если Краг откроет разлом, как раньше? – подаёт голос Петров, отрываясь от планшета. – Отправим Сильверов обратно.

Я смотрю на него. Идея так себе.

– Они оттуда сбежали, – напоминаю я. – Забыл? Их там та самая сила прессует, из‑за которой у нас тут монстры из разломов лезут. Крагов, Сильверов, Скитальцев – всех.

– Есть такое дело. – Гром качает головой. – Другие варианты?

– Может, спрятать их в городе? – предлагает Лена. – У кого‑нибудь… Кто не сдаст.

– Да они только что сбежали из города, – Гром смотрит на Лену с недоумением, будто она предложила расстрелять их прямо здесь. – Белов всюду суёт свой нос. Если найдут одного – сдадут всех.

– А что, если обратиться к Дому Зеро? – предлагает Петров. – Они нейтральны, могут спрятать.

– Дом Зеро не вмешивается, – напоминаю я. – Они хранят знания, а не людей.

– Вот именно, что не людей. – Петров смотрит на Сильверов. – Они же не люди.

– Они разумные, – жёстко говорю я. – Для Дома Зеро – такие же существа, как и все. Не пойдёт.

Петров вздыхает, снова утыкается в планшет. Лена открывает рот, чтобы что‑то сказать, но не успевает.

Из коридора, со стороны медблока, доносится протяжный и очень неприятный звук. Что‑то среднее между звоном разбитого стекла и криком. Короткий, резкий, обрывающийся на высокой ноте.

Кракш, сидевший в углу, тут же вскакивает и с утробным рыком бросается к коридору. Я за ним. Гром топает за спиной, слышу, как он передёргивает затвор автомата.

Врываюсь в медблок и сразу понимаю – всё.

Шестаков стоит над койкой, руки в перчатках, лицо растерянное, даже бледное. На койке – молодой Сильвер. Тот, которого вчера принесли с глубокой трещиной на груди. Его кожа уже не серая – чёрная, как обугленная бумага. Глаза закрыты, не дышит.

Кракш замирает у двери, издаёт низкий, тягучий звук – похоже на стон, только какой‑то… каменный? Я такого от него ещё не слышал.

– Не смог, – глухо говорит Шестаков, снимая перчатки. – Я… я не знаю, как лечить таких. У него не кровь, не лимфа. Какая‑то светящаяся субстанция, она уходила, я не мог её остановить. Переливать нечего, аппаратуры нет… – Он замолкает, смотрит в пол.

Ирина закрывает лицо руками. Леонид стоит у стены, сжимая кулаки.

Я смотрю на умершего. Восемнадцать пришли. Теперь семнадцать.

В груди чувствую жар. Хочется ударить кулаком в стену, разнести что‑нибудь, заорать. Но… Это не мне хочется. А этому мальчишке Артёму Серпову. А я – не просто Артём Серпов, бывший курьер, ставший главой «Кодекса». За плечами – другая жизнь, другая память. Хранитель. Тот, кто привык держать себя в руках, когда всё идёт прахом. Тот, кто не имеет права на истерику, потому что за ним люди.

Делаю медленный вдох. Сжимаю зубы. Считаю про себя до трёх.

Злость никуда не уходит, но она хотя бы ровно укладывается внутри. Шестаков сделал всё, что мог. Сильверы сами по себе тоже не причём, они не просили эту войну. А вот Белов… И те, кто по его приказу устраивают облаву… Кто гоняет разумных существ как зверей. Кто подписывает указы, чтобы ловить и истреблять их.