Елена как мысли читает:

— Может, сначала научишься своим даром договариваться с этой кашей, которую Петров называет ужином? Чтоб она хотя бы не пригорала.

— Пытался, — выдыхаю я. — Вчера. Провел переговоры с чаем — уговаривал его стать горячим без огня. Получился напиток с привкусом магического истощения и отчаяния. Петров вылил его в цветок. Цветок завял. Зато практично. Один глоток — и сразу понимаешь всю тщетность бытия. Экономит время на медитациях.

— Значит, твой дар идеален для ведения химической войны, — заключает она.

Война продолжается. Работая по отработанной схеме, мы выпускаем еще два компромата. Елена вылавливает в сети ключи: жалобы активистов на стройку в заповеднике и сливы бывших экологов завода. Петров проверяет цифры по открытым реестрам и кадастрам, находя нестыковки. Собранные досье — о незаконном строительстве на охраняемых землях и о подлоге в отчетности одного из заводов Морозовых — отправляем анонимно, каждый раз, в Суд родов и в руки конкурентов.

Морозовы отвечают новыми статьями, теперь уже с прямыми обвинениями в шпионаже и промышленном саботаже. Но их удар уже не так мощен. Общественное мнение начинает колебаться. В прессе все чаще звучат призывы к «объективному расследованию».

Читаю очередную статью и ловлю себя на мысли, что начинаю получать удовольствие от этой игры. Когда-то я повелевал пространством, а теперь радуюсь, когда в газетной статье появляется наш очередной новый компромат. Вот он, рост!

И вот, спустя две недели этого пинг-понга, к дверям нашего поместья приезжает официальный автомобиль с гербом Суда родов. Из него выходит пожилой мужчина в строгом мундире. Он вручает мне толстый конверт с восковой печатью.

— Артем Серпов? Предписание Суда родов. Вас вызывают для дачи показаний по поводу многочисленных жалоб на дом Морозовых, а также для разъяснения природы деятельности вашего… предприятия. Явка обязательна.

Он разворачивается и уезжает.

Я стою с конвертом в руках. Морозовы сработали на опережение. Конечно, они сами подали встречную «жалобу» в суд, указав прямо на «Кодекс» и его руководителя. Анонимность наша явно больше не анонимность.

А так подумать — это даже почти похоже на официальное признание нас. Правда, в форме повестки в суд. Но в этом мире и это можно считать карьерным ростом.

Елена и Петров выходят из дома.

— Что это? — тихо спрашивает Елена.

— Приглашение на бал, — отвечаю я, ломая печать. — А также официальный ответный ход Морозовых. Только вместо танцев — допрос. А вместо туфель — капкан. Суд родов заинтересовался нами лично.

Я разворачиваю пергамент и пробегаю глазами по тексту. Да, меня вызывают не как заинтересованную сторону. Как человека, чья деятельность вызывает «законный интерес и вопросы у высших домов».

— Ну что ж, — говорю я, поднимая глаза на Елену и Петрова. — Похоже, теперь нам придется иметь дело с Судом родов напрямую. Это высшая инстанция. Нам нужно будет отчитываться перед ними и оправдывать все наши действия.

Елена начинает собирать мой «протокольный гардероб», критически осматривая мой единственный приличный пиджак.

— В этом встречают курьеров, а не выступают в Суде родов, — констатирует она.

— Зато аутентично, — возражаю я. — Пусть видят, с кем имеют дело. Настоящий продукт социального лифта — слегка помятый, но работоспособный.

— Придется экстренно искать портного. Петров, просчитай, потянем ли мы стоимость костюма, в котором тебя хоть не примут за разносчика пиццы.

— Может, просто надеть самую чистую футболку и сделать вид, что это новый дресс-код успешных плебеев? — предлагаю я. — Назовем стилем «сознательная бедность».

Петров, уже успевший создать отдельную таблицу «Расходы на представительские нужды», игнорирует мой плебейский юмор и вздыхает:

— Потянем. Но только если вы пообещаете не ввязываться в драку прямо в зале суда. Ремонт костюма — это отдельная статья расходов.

— Обещаю, — говорю я. — По крайней мере, до того, как они назовут меня «плебеем» в третий раз. На четвертый — ручаться не могу.

Выступление в Суде родов — ощутимое испытание для «Кодекса» и для меня лично. Но это же и шанс. Шанс доказать, что плебей с нестандартными способностями может изменить правила игры.

Утро перед заседанием Суда родов начинается с хаоса, достойного оперной сцены. Подобранный Еленой портной Альберт, оказавшийся бывшим театральным костюмером с неугасшей страстью к драматургии, расставляет по гостиной «Черного Воронка» целую коллекцию одежды, от которой у Петрова закатываются глаза. Отличный выбор Елены. Человек, знающий толк в драмах, — именно то, что нужно перед выходом на главную сцену.

— Нет, — говорю я, глядя на предложенный им сюртук цвета запекшейся крови и с золотой вышивкой. Выглядит так, будто его носил слепой пират с обостренным чувством стиля. Или просто очень пьяный дворянин. — Я иду на суд, а не на карнавал в стиле «вампирский барон». Меня и так там сожрут, даже без визуальных подсказок. Хотя, если надеть это, может, хоть подавятся. Маленькие победы тоже считаются.

— Но вам нужен имидж, дорогой мой! — восклицает Альберт, размахивая лентой для измерений. Может, ему все-таки намекнуть, что я не планирую играть в оперетте. — Вы должны выделяться! Производить впечатление!

— Я буду выделяться тем, что я единственный плебей в зале, полном магов крови, — парирую я, отодвигая очередной камзол, усыпанный блестками. Выглядит как костюм для новогоднего корпоратива магического цеха. Возможно, когда-нибудь пригодится. Но не сегодня. — А хотелось бы, чтобы меня не вышвырнули вон хотя бы за внешний вид, несовместимый с человеческим зрением. Давайте что-нибудь темно-синее. Строгое. Скрывающее пятно от вчерашнего супа. И, ради всего святого, без перьев.

— Но это же модно! — не сдается Альберт.

— Среди павлинов, возможно, — говорю я.

— Возьмите планшет, — предлагает Петров, нервно постукивая по своему собственному устройству. — Выглядит солидно. Современно.

— Планшет, Петров, выглядит так, будто я собираюсь показывать презентацию о квартальных продажах зубной пасты, — отвечаю я, осматривая простой, но добротный кожаный портфель. А что. Вместительный, солидный, и в случае драки им можно оглушить нападающего. Хотя и с планшетом идея не лишена смысла: можно было бы сделать презентацию «Почему Морозовы неправы: 10 простых пунктов». Но вряд ли они оценят. — Возьму это. Пусть думают, что я старомодный, надежный и не пользуюсь технологиями моложе парового двигателя. Это создает ауру… незыблемости. Хотя, если честно, я бы не отказался от парового экзоскелета. И стильно, и практично.

Елена вносит последние коррективы в мой костюм — в итоге Альберт, скрепя сердце, достает из своих закромов относительно приличный темно-синий пиджак и брюки, которые она тут же сама проверяет на предмет скрытых стразиков и потертостей. Выглядит как таможенный досмотр перед полетом в страну паранойи. Что, опять же, близко к истине. Кажется, она сейчас опаснее любого мага — один ее взгляд заставляет Альберта отступить на шаг. Хорошо, что она на моей стороне.

— Ну… сойдет, — заключает Лена, критически оглядывая меня с ног до головы. — По крайней мере, теперь ты похож на адвоката средней руки, а не на беглого преступника, которого только что поймали на краже куртки. Но если тебя арестуют, я заберу твою долю тушенки.

— Спасибо, — говорю я, поправляя галстук. — То есть прохожу я в приличное общество?

— В общество — да, — отвечает Елена. — Вот только общество это не очень приличное.

Дорога до здания Суда родов занимает около часа. Я еду один, на арендованном автомобиле с наемным водителем. Елена и Петров, если что, со мной на связи.

Здание суда — здоровенный дом из черного мрамора и зеркального стекла, типа гигантской гробницы, которую делал футурист с депрессией. Внутри реально тихо, слышно эхо шагов, а пол — не пол, а зеркало, отполировали на сто из ста. Интересно, они специально так сделали, чтобы все видели, как у них поджилки трясутся? У меня, кстати, не трясутся. Настроение слишком хорошее.