Через сорок минут фургон – белая «Газель» без номеров – выезжает с территории воинской части. В кузове нас шестеро: Молот на переднем сиденье рядом с водителем – молчаливым мужиком в чёрной шапке, – Петрович, я, лысый, щуплый и ещё один, которого зовут Константин. Коренастый, с бычьей шеей, сидит у задней двери, сжимает автомат.

Бомбу, к слову, мы сами же и везём – она закреплена посередине кузова на деревянных поддонах. От детонатора – маленькой коробочки на присоске – идут провода к корпусу. Рядом с коробкой пристроен подавитель магии, тот самый, что я принёс со склада.

Фургон идёт по просёлку, подпрыгивая на колдобинах. Я сижу на корточках между бомбой и стенкой, держусь за поручень. Петрович напротив, упёрся спиной в борт.

Молот, полуобернувшись, объясняет план в третий раз. Голос у него такой, будто он читает лекцию первокурсникам:

– Заезжаем на паркинг. Ставим фургон. Выходим все – через служебный выход.

Он обводит взглядом пятерых: Лысого, Щуплого, Константина, меня и Петровича.

– Я нажимаю кнопку снаружи. Через три минуты здание рушится. Нас там уже нет. Вопросы?

– А если кто‑то зайдёт на паркинг до взрыва? – спрашивает Петрович.

Молот пожимает плечами:

– К тому времени, как кто‑то спустится, мы будем на улице. А если всё же спустится – ему же хуже. Или, наоборот, лучше – будет предан очищению.

– А арбалеты? – подаю голос.

– На всякий случай. – Он хлопает по своему «Глоку». – Но надеюсь, не пригодятся.

Лысый поправляет автомат. Щуплый ёрзает. Константин молчит.

– Выходим все вместе, – повторяет Молот. – Никаких геройств. Я первый, вы за мной. Связев, Петрович – замыкаете.

– Понял, – говорю.

План простой, как кирпич.

Я провожу пальцем по оперению – скользкое, маслянистое. Те самые болты, от которых погиб сильвер.

– А как народ узнает, что это иномирцы? – спрашиваю из чистого любопытства.

Молот усмехается, поправляет зеркало заднего вида.

– А кто им ещё расскажет? Император скажет – значит, иномирцы. Через час после взрыва по всем каналам покажут, как «чужаки» пытались уничтожить символ нашей власти.

– И всё? – Петрович кривится. – Просто скажут – и поверят?

– А у них есть выбор? – Молот хлопает его по плечу. – Мы делаем грязную работу, брат. За нас молятся, нас боятся, нас не благодарят. Но когда враг будет повержен – император вспомнит о верных сынах. А ты получишь место в новой Империи.

Петрович сглатывает, смотрит в пол. Нити его вспыхивают оранжевым, пульсируют часто – будто в груди у него моторчик завелся. Плечи расправляет, даже подбородок приподнимает. Видимо, представил себя в этой самой «новой Империи» с орденом на шее.

«Место в новой Империи». Звучит почти как «работа за еду», только пафоса больше. Но мне ли судить? Я сам обещал Шереметеву место во временном правительстве. Разница лишь в том, что его Империя – это маска для ящерицы, а моё правительство будет хотя бы человеческим. Или я себя обманываю?

Пересекаем МКАД, въезжаем в город. Я узнаю улицы – сначала спальные районы, потом уже и центр. Мэрия вырастает за окном – серое массивное здание с колоннами и гербом на фронтоне. На площади перед ней толпа. Плакаты, флаги, отдельные выкрики: «Правды!», «Долой засилье чужаков!». Кто‑то что‑то вещает в мегафон, но из фургона слов не разобрать.

Вглядываюсь в толпу, ищу знакомые лица, ищу наш автобус. Или замаскировались, или ещё не подошли. Придётся рассчитывать на себя. Хотя, если честно, я и так всегда на себя рассчитываю.

Водитель объезжает здание, сворачивает в подземный гараж. На въезде – шлагбаум, при нём – охранник. Тот видит «Газель», машет рукой – пропускает без проверки.

Я присматриваюсь к его нитям – всё спокойно. Значит, мы заезжаем как свои. Не зря Молот раньше служил в УНМА.

Спускаемся по рампе на паркинг. Лампы под потолком мигают с таким интервалом, будто у них эпилепсия. Вентиляция гудит, и сквозь этот гул снаружи доносится приглушённый рёв многотысячной толпы, а тот, кто орал в мегафон, по ходу уже охрип.

Молот вылезает из кабины первым. Оглядывается, принюхивается – как пёс, который вышел по малой нужде. Машет водителю:

– Давай, ставь в угол.

Фургон сдаёт назад, водитель крутит баранку, паркуется у дальней стены, прямо под табличкой «Выезда нет». Глушит двигатель.

– Выходим, – командует Молот, распахивая заднюю дверь.

Все выскакивают, как семечки из переспелого подсолнуха. Лысый с черепом на шее поправляет автомат – лямка заела, он дёргает, чертыхается матом. Щуплый с бегающими глазами хватается за арбалет, болты в подсумке позвякивают. Петрович проверяет тетиву своего арбалета – палец скользит, тетива звенит, он довольно улыбаетя. Константин молчит, перебрасывает «Глок» из руки в руку, будто это не оружие, а любимая игрушка.

Я спрыгиваю последним. Колени чуть подгибаются – после часа в тесном кузове мышцы затекли.

– Перчатки забыл, – говорю, задерживаясь у фургона. – Я сейчас.

Молот быстрым шагом идёт к двери – железной, с рычагом и табличкой «Запасный выход». Замечаю, как уже на ходу он вытаскивает из кармана куртки чёрный пульт. Сжимает его, держит в максимальной близости наготове. Нервы, наверное. Или может у него этот детонатор как талисман.

Петрович оглядывается на отстающего меня, морщится.

Лысый, Щуплый ждут у выхода, переминаются с ноги на ногу. Константин, похоже, уже вышел вслед за Молотом.

А что, если просто подменить договор у всех по очереди? Сначала Молот – убрать палец с кнопки. Потом у остальных.

В теории – да. На практике – нет.

Во‑первых, молот уже вышел. Во‑вторых, он уже здесь достал пульт. Одно движение, и он нажмёт. По его движениям, по его нитям, он сам неслабо волнуется, я бы даже сказал, что он на взводе. Если я сейчас начну колдовать, где гарантии, что он не дёрнется? А дёрнется – нажмёт. Инстинктивно даже, рефлексом. И тогда всем конец. И мне, и им, и бомбе, которая рванёт прямо здесь.

Начать если с Лысого – остальные заинтересуются его изменившимся повелением. Потом берём Щуплого – уже двое странных в команде, это ещё больше хаоса. Потом Константина. Потом Петровича. А Молот, пока я всех обрабатываю, будет стоять всё так же с пальцем над кнопкой.

И вот в чём проблема: пёс его знает, как поведёт себя Молот, когда увидит, что его люди под внешним воздействием, типа, накрыли операцию какие‑то невидимые маги. Лекций по обучению приёмам камикадзе у нас в их логове не было, но может быть это только при мне их не было, а на самом деле… А так вот опустит палец, типа, всё пропало, как фанатик, которому нечего терять.

И тот же результат.

Значит, сначала – убрать бомбу в безопасное место. Чтобы даже если Молот нажмёт, мы хотя бы успели упасть.

Я залезаю в кузов. Зелёный ящик с синей маркировкой, притянутый к полу нейлоновыми ремнями в два пальца шириной. Достаю нож – рукоятка липкая, ладонь взмокла.

Сзади слышу шаги. Щуплый. Может, почуял неладное, а может, что‑то забыл.

– Ты чего? – заглядывает он в кузов, щурится подслеповато.

– Да так, крепления глянул, – не оборачиваюсь. – А то отвалится.

– Отвалится? – Он хмыкает. – Мы же не едем никуда.

– Мало ли, – пожимаю плечами, – может, Молот передумает и решит по городу покататься.

Щуплый не уходит. Стоит, смотрит. Нити его жёлтые, тревожные – дёргаются, как провод под напряжением.

Я убираю нож в карман, поворачиваюсь к нему. Глаз у него тоже дёргается – нервный тик, он трогает его пальцем, но не помогает. Надо куда‑нибудь его отправить, мне он тут явно не нужен. Подхожу ближе, голос понижаю до шепота:

– Слушай, брат. А тебе не кажется, что Молот нас кидает?

У Щуплого глаза становятся как у кота, который увидел собственное отражение в зеркале в первый раз.

– Ты с ума сошёл? – шепчет он, и в шепоте этом столько искреннего ужаса, будто я предложил ему расстрелять императора. – Командир – наш отец родной!