– Он всегда был худой, – Воронцов усмехается, и в усмешке этой я слышу что‑то почти человеческое, тёплое, чего раньше в нём не замечал. – У Оболенских, знаете, кухня специфическая. Всё по расписанию, всё по калориям. А у вас, значит, Клавдия Петровна пирогами кормит.

– Пирогами, – подтверждаю я. – И кашами. И супами. Это у нас входит в программу гостеприимства: всех новеньких сначала кормят.

– Он будет вам полезен, – Воронцов качает головой. – Парень способный. И Клавдии Петровне передайте спасибо. За то, что Павла не обижают.

– Передам, – говорю я. – Она будет рада. Она вообще любит, когда много едоков.

– Через два дня у меня приём для мелких родов, – говорит князь, и в голосе появляется что‑то новое, чего я не слышал раньше. – Будут те, кто ещё не определился, на чью сторону вставать. Кому нужен сигнал. – Он делает паузу. – Мне нужно, чтобы вы пришли. Как глава «Кодекса». Это усилит мои позиции.

Смотрю на него. На папку с деньгами. Мысль бьёт тревогой.

– Вы предлагаете мне прийти туда, где соберутся люди, которых я не знаю, – медленно произношу я. – Кто из них крыса Императора или Белова – я понятия не имею. И вы – тоже, наверное.

Воронцов молчит, не отводит взгляд.

– Кроме того, – продолжаю, – официально я нахожусь в осаде в своём поместье. Если я появлюсь на приёме, любой, кто меня увидит, поймёт: у меня есть выход. Тайный ход. И тогда Белов, рано или поздно, об этом узнает. Вы готовы рискнуть?

Князь негромко усмехается.

– Артём, я ведь в каком‑то смысле уже рискнул, когда позвал вас сюда. И когда отдал деньги. – Он наклоняется вперёд, понижает голос. – И рискую постоянно. Те, кто придёт на мой приём, – это те, кто сам не жалует Белова. Или те, кого он уже прижал. Они ищут союзников, а не доносчиков. Крысам там не место – их быстро вычислят свои же. А что касается осады… – Он пожимает плечом. – Вы здесь, передо мной. Значит, выход у вас есть. Я не спрашиваю, какой. И не скажу никому. Поверьте, мне это невыгодно.

Смотрю на его нити – не врёт.

– Если на приёме будет хоть один человек, которого я не смогу прочитать, – говорю я, – я уйду. Не дожидаясь конца.

– Справедливо, – кивает Воронцов.

Думаю. Паспорта нам нужны. Союзники – тем более. И если я откажусь, Воронцов, конечно, не заберёт деньги обратно – не в его стиле. Но помогать больше не будет.

– Приду, – говорю я.

– Тогда договорились. – Он встаёт, протягивает руку. – Будьте осторожны, Артём. Белов не прощает тех, кто уходит из‑под его контроля.

– Я помню, – говорю я, пожимая его руку.

Выходим. На улице Гром рассуждает:

– Приём… Мелкие роды… Он нас в политическую игру втягивает.

– Мы давно в ней, – отвечаю я. – С того момента, как император объявил нас врагами государства. – А про себя думаю: гораздо‑гораздо раньше.

До встречи с чиновником ещё два часа. Леонид смотрит на меня с такой тоской, что становится ясно – если мы сейчас не поедим, он начнёт грызть собственную куртку.

– Может, перекусим? – наконец, не выдерживает он.

– Давай, – смягчаюсь я.

Заходим в маленькую шаурмичную на Садовом. Место неприметное, пластиковые столики, пахнет жареным мясом. За стойкой хозяин – мужик с усами, в фартуке, на котором грязных пятен больше, чем его собственного белого цвета. Берём по стандартной шаурме, садимся у окна.

– Хорошо, – говорит Леонид, откусывая. – А то я уже думал, придётся снова Клавдию Петровну просить пироги в дорогу давать. А она и так на нас смотрит как на голодранцев.

– Она на всех так смотрит, – замечает Гром. – Это её способ проявлять любовь. Чем больше ворчит, тем сильнее любит.

– Тогда она нас любит бесконечно, – говорю я.

– А что, – Леонид жуёт, – Любовь Клавдии Петровны согревает лучше любой шапки.

– Шапка хотя бы не ворчит, – усмехается Гром. – А Клавдия Петровна ворчит. И требует, чтобы мы ели.

– Это она нам жизнь продлевает, – говорю я. – Хочет, чтобы враги государства были сытыми и здоровыми. Чтобы не позорили звание.

Доедаем. Леонид сворачивает обёртку, смотрит на улицу.

– Ладно, – говорю я. – Пора.

В этот момент дверь открывается. Я поднимаю голову и вижу их – двое в чёрном, с автоматами. Они заходят, оглядываются. Патрульные. Заходят неспешно, будто у них полно времени.

Гром замирает с куском шаурмы на полпути ко рту. Три секунды мы сидим не дыша, как мыши, которые увидели кота, а кот ещё не понял, что они здесь.

Патрульные идут к витрине. Там, за стеклом, разложена готовая выпечка, пирожки. Один из них наклоняется, разглядывает ассортимент.

– Ты какую брал прошлый раз? – спрашивает он напарника.

– С курицей. – Второй тоже смотрит на витрину. – Нормально. Бери с курицей.

– А с говядиной?

– С говядиной жёсткая.

Первый кивает, начинает рыться в кармане.

Я медленно, очень медленно, перевожу взгляд на Леонида. Он смотрит на меня. Гром уже положил шаурму.

Можно тихо выйти, а можно и рискнуть и остаться: сидеть себе как ни в чём ни бывало, и ладно. Но эти могут сесть и за соседний стол, а там и присмотрятся, или мало ли, служебный долг зачешется, и решат проверить.

– Выходим, – одними губами говорю я. – Спокойно. Не бежим.

Леонид кивает. Гром отодвигает стул – медленно, чтобы не скрипнул. Я встаю, подхватываю папку. Патрульные всё ещё у витрины, первый достал деньги, протягивает хозяину.

Мы идём к выходу. Я чувствую, как спину сверлит – они смотрят? Не смотрят. Они заняты едой. Я почти у двери, когда один из них – тот, что в перчатке, – поворачивает голову. Смотрит в нашу сторону. Вижу это боковым зрением. Он смотрит на нас, на пустые столики, на мусор после шаурмы. И снова на нас.

Патрульный, наконец, отворачивается обратно к продавцу, забирает у него пакет.

– Сдачу не надо, – говорит.

Мы выходим на улицу. Леонид выдыхает – успел струхнуть. Хотя с его‑то Даром включать «инвизибл» не ему так трястись.

– Шевелимся, – шепчет Гром.

Без происшествий добираемся до «Метрополиса». Занимаем тот же столик, заказываю три кофе – не то, чтобы мы заядлые кофеманы, скорее, чтобы на столе что‑нибудь стояло, чтобы органичнее мы тут смотрелись.

Леонид крутит чашку, смотрит на вход.

– Придёт? – спрашивает он, не у меня, а скорее так, риторически. Привык не доверять. Привычка неплохая, особенно, когда в меру.

– Должен, куда денется, – говорю я. – За деньгами‑то.

Чиновник появляется через полчаса. Пробирается между столиками, оглядывается по сторонам, будто ожидает, что за ним следят. У нашего столика останавливается, переводит дух, садится.

Даже не здороваемся, я сразу передаю папку. Он берёт, слегка приоткрывает, заглядывает. Пальцы у него быстрые, привычные к подобными движениям, но всё же чуть дрожат, как и в прошлый раз. Папку убирает в портфель.

– Послезавтра всё будет готово, – говорит он быстро. – Приходите в это же время.

– А сегодня нельзя? – спрашиваю я. – Или хотя бы завтра. Мы заплатили за ускорение.

– Сегодня – нельзя, – он уже встаёт, поправляет очки. – Завтра тоже. Послезавтра.

И уходит, так же не прощаясь. Вот так нынче проворачиваются большие дела.

Гром отставляет нетронутый кофе.

– Быстро он, – замечает он.

– Чиновник, – пожимаю я плечами. – Станем такими – может ещё шустрее будем мельтешить.

Часа через полтора уже идём через дворы практически «нашего» спального района в сторону коллектора. И вроде недавно перекусили, а в животе урчит, когда из одной открытой форточки тянет жареным луком – кто‑то готовит обед или ужин. Запах такой домашний, такой обычный, что на секунду ловлю себя на мысли, будто мы просто возвращаемся с работы, а не тащимся без пяти минут с поддельными паспортами и миллионами денег в кармане. Почти как нормальные люди. Почти.

И тут я вижу её – старушку в платке на скамейке. Рядом – чемодан. Старый, дерматиновый, с замком‑молнией. Из чемодана торчит… паспорт? Да не один, их там с десяток, если не больше. Откровенное такое палево, перевязанное резинкой. Рядом с ней на скамейке лежат ещё несколько, открытых на развороте, где фотографии. Смотрю, а на всех фото вместо лиц – звериные морды. Собаки, кошки, один даже с хоботом, кажется.