– Внучек, – окликает она, щурясь, – а ты не из этих? Ну, которые проверяют?

– Нет, – говорю, замедляя шаг. – Мы просто идём.

– А чего тогда смотришь?

– Чемодан у вас интересный.

Она усмехается, берёт один паспорт, протягивает. Беру. Корочка как корочка, голограмма, печать. Фотография – голова лошади. И имя: «Зоя Ивановна Конёва». Год рождения – 1945‑й.

– Это… – начинаю я.

– Шутка, – старушка забирает паспорт, прячет обратно. – Нашла на помойке. Думала, пригодится.

– Кому? – спрашивает Леонид.

– А кому надо. Там, говорят, новые законы, всех проверяют. А у меня документов нет. Я старая, мне и так хорошо. А если спросят – скажу, что я лошадь. У лошади‑то документов и не бывает.

Гром давится смехом, прикрывает рот кулаком.

– А они поверят? – спрашиваю.

– А почему нет? – она щурится. – Лошадь без паспорта – чем не гражданин? Я вон молоко покупаю, налоги плачу. Ну, когда плачу. А раз у них такая система, пусть и лошадей проверяют.

Она убирает все паспорта в чемодан, захлопывает его, встаёт. Я смотрю на её нити – зеленые, спокойные.

– А вы, – она смотрит на меня в упор, – вы документы‑то оформили?

– Какие?

– А всякие. – Она кивает на чемодан. – Я вот себе сделала, вот и у вас интересуюсь.

– И дорого сделали? – спрашивает Леонид.

Бабка смеётся:

– Да бесплатно же, говорила уже! На помойке нашла. А вам, может, и заплатить придётся. – Она усмехается. – Ну да вы не горюйте. Лошадьми становитесь – дешевле выйдет.

И уходит, шаркая башмаками. Чемодан волочится за ней, паспорта выпадают, она подбирает, суёт обратно, не глядя. Останавливается, оборачивается:

– Слышь, а тот, с хоботом, – показывает на меня, – это вам подарок. На память. Может, пригодится.

Бросает паспорт. Я ловлю – корочка, внутри вместо лица – что‑то неопределённое, с хоботом и бивнями. Подпись: «Слонов Иван Петрович».

– Спасибо, – говорю.

– Не за что, – машет рукой. – Вы такие же, как я. Никому не нужные.

Скрывается за углом. Мы стоим, смотрим друг на друга. Гром выдыхает:

– Это… это что было?

– Местная, – пожимаю плечами. – Выживают как могут.

– Но лошадь, – Леонид смотрит на паспорт в моих руках. – И слон. Это же абсурд.

– А почему нет? – я прячу паспорт в карман. – Что взять с лошади? Как и со слона.

– Ты серьёзно? – Леонид смотрит на меня.

– Не знаю. – Идём дальше. – Но старушка права: если система абсурдна, иногда лучше подыграть ей с улыбкой. Хуже не будет.

– Может, и нам такие паспорта сделать? – усмехается Гром. – Чтобы если что – я буду конём.

– Ты и так конь, – хлопаю его по плечу. – Такой же нахрапистый.

Он смеётся. Мы выходим к пустырю. Люк на месте, рядом никого. Только мусора ветром чуток намело, да у ближних гаражей притулился старенький «Москвич» с открытым капотом. Из‑под капота торчат ноги в сланцах, слышна ругань.

– Чисто, – говорю я, присаживаясь, открываю люк.

Скоро выбираемся в подвал, поднимаемся в дом.

В доме пахнет свежим хлебом. Из столовой слышу монотонный голос, будто кто‑то читает мантру. Заходим – всё проще, это Петров что‑то подсчитывает, бормочет.

– Живы? – выглядывает Клавдия Петровна с кухни.

– Живы, – говорю. – И документы получим завтра.

– Слава богу. – Она вытирает руки о фартук. – А то я уж думала, вас там эти… с проверками.

– Такие тоже были, – коротко бросает Гром.

Она качает головой, уходит на кухню. Я достаю из кармана паспорт с хоботом, кладу на стол. Петров смотрит, округляет глаза.

– Это… что?

– Подарок, – говорю. – На память. И на всякий случай.

Он берёт, вертит в руках.

– Иван Петрович Слонов, – читает вслух. – Год рождения – 1985. Прописка – Москва, Хамовники.

Клавдия Петровна снова выходит к нам из кухни, берёт паспорт, разглядывает, хмурится. Наконец, произносит:

– А мне бы кошечку. Я кошек люблю. Они тихие, спокойные, никого не трогают.

– Будет вам кошечка, – говорю я. – Как паспорта сделаем, так и кошечку.

Она смеётся. Что‑то я с годами становлюсь чрезмерно сентиментальным, не к добру это. Как я это понял? Да очень просто: вот смотрю на пустую тарелку, на этих людей, которые практически стали в этом мире моей семьёй, и думаю: может, это и есть то, ради чего мы всё это затеяли? Не для власти, не для места в Совете. А для возможности вечером сесть за стол, поесть горячего супа, зная, что здесь – все свои. Даже если один из них – слон.

– Послезавтра, – говорю я, вставая, – забираем паспорта. Потом – к Воронцову. А потом будем думать, как жить дальше.

– А на завтра какой план? – спрашивает Леонид.

– На завтра… – задумываюсь на секунду. – Будем жарить шашлыки.

Шашлыки жарить сегодня нам не придётся. Это я понял, когда ночью меня разбудила Лена.

– Вставай, – её голос тихий, но напряжённый, это мне слышно даже спросонья. – Кто‑то лезет через лаз к нам в подвал.

Я спускаюсь. Гром уже здесь, автомат наизготовку, стоит у стены. Краги тоже тут, замерли настороженно, не двигаются, их глаза светятся в темноте тусклым жёлтым. Кракш заслоняет собой проход.

Из дыры в стене явственно слышатся шорохи, возня, по звуку явно не мелочь вроде крысы, а кто‑то нашего калибра. Звуки становятся громче, ещё громче, и наконец, из лаза выбираются…

Сильверы.

Те самые, что ушли пару дней назад. Только теперь их не семеро. Я сбиваюсь со счёта, пока они по одному вылезают, но их явно больше. Восемнадцать? Я пересчитываю – восемнадцать. Они ведут пятерых раненых. Двое почти не держатся на ногах. Старший Сильвер держится за плечо Кракша, тот поддерживает каменной рукой.

Кожа у многих потускнела. Серебристая стала серой, как старая краска на заборе. Глаза светятся тускло, еле‑еле.

– Что случилось? Почему вы вернулись? Нашли своих или нет? – спрашиваю я, и голос у меня выходит хриплым.

Старший Сильвер пытается говорить, но из горла вырывается только хрип. Ирина уже здесь – прибежала на шум, накинув халат поверх пижамы. Она подходит к Старшему, закрывает глаза, ловит эхо.

– Он говорит… – начинает она.

Старший Сильвер издаёт короткую трель – высокую, прерывистую, похожую на птичью. Ирина слушает, кивает, и лицо у неё становится напряжённым.

– Они нашли анклав, – переводит она. – В городе. Другие Сильверы. Те, кто пришёл раньше из других разломов.

Один из Сильверов, едва без сознания, шатается так, что если не поддерживать – упадёт, вдруг дёргается, издаёт низкий, тягучий звук – будто струна гудит. Ирина вздрагивает.

– Он говорит… их было больше. Сорок семь. Сорок семь Сильверов жили на той фабрике.

Старший Сильвер поднимает руку, останавливает её. Говорит сам – медленно, будто каждое слово даётся с трудом. Трели его звучат глуше, ниже.

– Они жили там последние пару недель, – переводит Ирина. – В заброшенной текстильной фабрике на юге. Там были люди. Бомжи. Несколько человек. Вместе жили.

Кракш, поддерживающий Старшего, вдруг резко разворачивается, смотрит в сторону лаза – что‑то услышал. Так и есть – оттуда вылезает ещё один Сильвер – молодой, с потускневшей кожей, весь в чёрных разводах. Он падает на колени, хватается за грудь, и из горла его вырывается длинная, затихающая трель.

Ирина бледнеет.

– Их нашли, – тихо говорит она. – Люди в чёрном. Нагрянули скоро, после того как наши туда зашли. Устроили по сути облаву.

Сильвер на коленях поднимает голову. Смотрит на меня, и я вижу – глаза его уже не светятся. Совсем.

Старший Сильвер отстраняется от Кракша, делает шаг ко мне. Его плечи опущены, руки висят плетьми. Говорит что‑то – коротко, отрывисто. Ирина переводит, и голос у неё дрожит:

– Они успели вывести только этих. Восемнадцать. Пятеро раненых. Остальных… не знают. Может, разбежались. Может, поймали.

Я смотрю на раненых. Один тяжело дышит, на груди у него – глубокая трещина, из которой сочится тусклый свет. Двое опираются друг на друга. У одного вся рука в каких‑то ожогах – кожа почернела, осыпается.