– Выводи их! – кричу Грому.

Он подхватывает двоих, тащит к выходу. Третий пытается встать, но ноги не слушаются. Анна подбегает, помогает ему подняться.

– Наверх! Быстро!

Разлом пульсирует сильнее. Из него вываливается нечто.

Сначала я думаю, что это человек. Пропорции вроде те: ноги, руки, голова. Но когда оно поднимается, становится видно получше: рук слишком много. Шесть или семь, они растут из разных мест – из спины, из груди, даже из головы. Руки длинные, неестественно вывернутые в суставах, с пальцами, которых больше, чем положено. Оно перебирает ими, как сороконожка, и движется к нам.

– Красивое, – комментирует Гром, вытаскивая охранников. – Прямо модель для журнала «Уроды месяца».

Лена, не отвлекаясь от приборов, бросает:

– Если Петров узнает, сколько патронов мы тут настреляем, он нам премию урежет.

Гром, уже вскидывая автомат, усмехается:

– Пусть сначала посчитает, во сколько обошелся бы ремонт магазина, если бы эти красавцы разнесли его до фундамента. А так – мы еще и сэкономили.

Я перебиваю:

– Хватит бухгалтерии, работаем.

Второе существо вываливается следом. Это похоже на тушу, собранную из разных людей, – куски тел сращены как попало. У него три ноги, и оно переваливается на них, как пьяный матрос. Из того места, где должна быть голова, торчит детская рука, которая судорожно сжимает и разжимает пальцы.

– Брр, – морщится Лена. – Лавкрафт отдыхает.

– Не знаю, кто такой этот ваш Лавкрафт, но он бы точно сейчас поседел, – поправляю я. – Гром, работай!

Гром, передав охранников в руки коллег, бегом возвращается и сразу дает очередь. Пули разносят первое существо – руки разлетаются в разные стороны, из ран хлещет густая черная жижа. Тварь оседает, но вторая уже переваливается ближе. А из разлома лезут новые.

Лена активирует глушилки. Прибор визжит, разлом дергается, но твари продолжают лезть. Третье существо вообще без формы, просто груда мяса, которая катится по полу, оставляя за собой липкий след.

– Проходной двор, – говорю я, ставя барьер перед нами. – Прут как на распродаже в черную пятницу!

Одна из тварей натыкается на барьер. Мясная груда врезается в невидимую стену и расползается по ней, как студень. Барьер прогибается, держит.

Гром срезает еще двоих: одно существо с тремя головами, которые постоянно кусают друг друга, и другое, похожее на гигантскую ногу с глазом на колене.

– Это уже перебор, – хмыкает он, перезаряжая ствол. – Художник, который это придумал, явно переел перед сном.

Разлом пульсирует, сжимается, потом резко расширяется. Из него вываливается самое большое – ростом под потолок, бесформенная груда плоти, которая перетекает сама в себя. У него нет глаз, но есть рот – огромный, в половину туши, полный зубов, растущих в несколько рядов.

– А вот и мамочка, – вздыхаю я. – Ирина, уводи новобранцев. Живо.

Она кивает, хватает Анну и Марка за руки, тащит к эскалатору. Охранники уже выбрались наверх.

Марк, уже поднимающийся по эскалатору, оборачивается:

– А можно я посмотрю? Чисто для опыта!

Гром рявкает:

– Смотри отсюда! Если спустишься, будешь сам опытом – на практике.

Анна дергает Марка за рукав:

– Пошли, горе‑исследователь. Твой опыт сейчас закончится пластической операцией.

Остаемся втроем – я, Гром и Лена. Тварь движется к нам, перетекая через стеллажи. Консервные банки вмерзают в ее плоть, крупы сыплются из разорванных пачек.

– Барьер не удержит такую, – говорю я. – Нужно закрыть разлом, пока она не выползла полностью.

– Как? – Лена смотрит на приборы. – Я не Краг, у меня нет каменных пальцев!

– У тебя есть голова. Думай.

Большая туша уже наполовину выбралась. Я бью «Разрывом» по толстым нитям, связывающим ее с разломом – они натягиваются, вибрируют, но держат. Слишком мощный поток.

Гром срезает очередную тварь – ту самую, с тремя головами. Она падает, дергается, но, кажется, сейчас снова встанет.

Разлом пульсирует все быстрее. Края дергаются, идут рябью, грязно‑белый свет с красными прожилками начинает мигать, как перегоревшая лампа.

– Сейчас рванет! – кричит Лена, глядя на приборы.

– Отходим!

Мы бросаемся к эскалатору. Большая тварь замирает. Нити, связывающие ее с разломом, натягиваются до предела, вибрируют с противным гудением. Я бью по ним последним «Разрывом» – они лопаются с оглушительным треском, похожим на выстрел.

Тварь оседает, расползается.

Разлом дергается в последний раз, сжимается до размера мяча, потом до яблока – и исчезает с тихим хлопком. Последнее, что я вижу, – как огромная туша втягивается обратно, а детская рука, торчащая из бесформенной массы, машет нам на прощание.

Гром, тяжело дыша, смотрит на то место, где только что была «мамочка»:

– Слушай, а это как понимать? «Пока, я вернусь» или просто жест вежливости?

Лена вытирает пот:

– Может, у них так принято прощаться. Типа «спасибо за ужин».

– Не хотел бы я с ними за одним столом сидеть, – бурчит Гром. – Объедками закидают.

На полу остается только оплавленный бетон, черные разводы и запах – металлический, сладковатый, тошнотворный.

Гром опускает оружие.

– Закрылся.

– Сам. – Лена вытирает пот со лба.

Смотрю на то место, где был разлом.

– Ирина, как там?

Она спускается обратно, бледная, но держится.

– Охранники в порядке. В себя приходят, ничего не помнят. Новобранцы… Анна в шоке, Марк пытается делать вид, что не в шоке, но у него трясутся руки.

– Бывает. Первый бой с тварью из другого мира – это не лекцию слушать.

– Она нам помахала.

– Видел.

– Это было жутко.

– Согласен. Но жутко не это. А то, например, что в любую секунду теперь весь город может кишеть такими «мамочками».

Выходим наверх. Солнце слепит после полумрака минус первого. Начальник охраны подбегает:

– Они… те трое… приходят в себя. Говорят, видели что‑то… не помнят что. Вы…

– Разлом закрыт. Твари уничтожены. Ваши люди живы. Считайте, что дешево отделались.

Из толпы зевак вырывается парень с телефоном, нацеленным на нас:

– Вы из «Кодекса»? Это вы монстров завалили? Можно интервью? Как оно там, страшно?

Гром, проходя мимо, хлопает его по плечу:

– Страшно было, когда мы увидели, во сколько нам обойдутся патроны. А так – обычный рабочий день.

Парень не унимается:

– А что за твари? Откуда они? Это инопланетяне?

Лена, не оборачиваясь, бросает:

– Это налоговые инспекторы из другого измерения. Самые опасные.

Парень округляет глаза и отступает. Анна прыскает, закрывая рот рукой.

На этом интерес к нашим героическим персонам не заканчивается, и к нам подходит мужик в форме городской службы, за ним двое в спецовках с носилками, на которых лежат свернутые в длинные рулоны черные мешки.

– Господа, вы из «Кодекса»? Мы за… хм, телами. – Он кивает на мешки.

– Все там, внизу, увидите, – отвечаю. – Забирайте. На полигон? Сжигать?

– Экология, мать ее. – Он пожимает плечами.

Гром хмыкает:

– А что, есть вариант не сжигать? Кому‑то это добро нужно?

– Да кому оно надо. – Мужик машет рукой. – Ладно, работаем.

Он уходит, я смотрю ему вслед. Гром поворачивается ко мне:

– Слушай, а ведь правда, может, кому‑то эти тушки пригодятся? Для науки, для изучения. Не каждый день из разломов такое лезет.

Лена подхватывает:

– Если бы знать, кто этим вообще может интересоваться. Какие‑нибудь исследовательские институты? Частные лаборатории? Или дом Зеро – они же историки, может, им для коллекции.

– Идея, – киваю. – Вернемся – скажу Петрову, пусть пробивает. На будущее. А то патроны отрабатываем, а тела на свалку.

Гром довольно ухмыляется:

– О‑о‑о, этот обрадуется! Новая статья доходов. А то все убытки считает.