– Разберёмся, – отвечаю я. – Сначала – поесть, выспаться. Завтра поговорим о том, кто на что способен и что может делать.

Пока ем, проверяю ещё раз нити аномалов. Чисто. Ниточек к Белову нет, также как и к императору и к его структурам. Просто люди с дарами, которых схватили и бросили в подвал.

Я отодвигаю тарелку, смотрю на освобождённых.

– Кто вас там держал? УНМА? Или другие?

Лысый интуит мнётся, трёт затылок.

– Никто не назывался. Люди в форме, но без опознавательных знаков. Сказали, что мы – «скверна». Грозились отправить в лагерь для перевоспитания. А некоторые, такие как мы, я слышал, пропадали – говорили, что их увозят на «чистку».

Девушка с ускорением добавляет:

– Один из охранников проговорился, что они «Чистые». Я тогда не поняла, что это значит. Думала, просто ругательство.

Чистка, блин. Прометей возвращается снова, часть сто пятьдесят седьмая…

– Слушайте сюда, – говорю негромко. – Я Артём. То, что вы видели – этот подвал, в котором вы сидели, те, кто, вас туда посадил, иномирцы, подавители магии и так далее – это война с тем, кто сейчас сидит на троне. Император – не человек. Его правая рука, товарищ Белов – тоже. А теперь ещё мы имеем их приспешников – «Чистых», фанатиков, которые так же ловят аномалов и иномирцев под видом борьбы за чистоту. Мы их свергаем. Ищем союзников.

Никто не перебивает. Девушка с ускорением отложила ложку. Лысый смотрит внимательно. Парень с тепловидением жуёт медленнее.

– Здесь вы никому ничего не должны, – продолжаю. – Можете уйти утром. Можете остаться. Если остаётесь – будете жить здесь, временно. Потом решим.

Лысый первым подаёт голос.

– Не знаю, как вы это воспримете, но… я бы хотел остаться с вами. Если, конечно, разрешите.

– Причина? – спрашиваю.

– Потому что я… предчувствую, – он чуть заметно улыбается. – Вас не убьют в ближайшее время. А если пойду один – мне, скорее всего, хана.

– Принимается, – киваю я.

Девушка с ускорением переглядывается с парнем, потом говорит:

– Я тоже остаюсь. Мне некуда идти. Тётка, у которой я жила, меня и сдала этим… вампирам. Вернуться – сразу обратно в подвал. И это, наверное, в хорошем случае. Так что я с вами.

– Добро, – соглашаюсь. – А ты? – киваю парню с тепловидением.

Он доедает гречку, облизывает ложку, вздыхает.

– Дар у меня хороший, спорить не буду. Но то, как было сегодня… Я не боец. В перестрелке теряюсь, могу застыть, могу побежать не туда. Но я могу быть полезнее там, где ценится наблюдение, где‑нибудь на посту. Вижу всё насквозь, любого замечу на подходе. Если надо кого‑то караулить – лучше меня нет.

Любого да не любого. Императора не заметишь, тот не просвечивается тепловизором.

– Есть вариант. Склад за городом. Там живут иномирцы, одни, без людей. Охраны почти никакой. Держатся на том, что никто не знает ни о них, ни об этом месте. Но если узнают – будет плохо. Им бы пригодился такой наблюдатель.

Он смотрит с интересом.

– Это… почти идеально.

– Если готов, завтра отвезут.

Клавдия Петровна ставит на стол ещё один пирог – с творогом, посыпанный сахарной пудрой, и в центре розочка из теста.

– А это вам на сладкое. Да вы ешьте, не стесняйтесь.

Скорбенко берёт кусок, откусывает, жуёт с закрытыми глазами, потом открывает и выдаёт с самым серьёзным лицом, какое я у него когда‑либо видел:

– Клавдия Петровна, я серьёзно. Выходите за меня замуж. Брошу всё – и автобус, и эту вашу революцию. Пироги печь будем.

– Иди ты, – отмахивается она, но улыбается и прячет лицо в полотенце. – У меня есть мой Лёша, и он, кстати, тоже готовит весьма и весьма.

– Лёша? – Скорбенко косится на Петрова. – Правда?

– Я учёт веду, – бурчит Петров, не поднимая головы от блокнота. – А готовка – это по женской части, исконно. Я вам не повар.

Клавдия Петровна стучит его половником по голове – не больно, но символично, так, чтобы слышали все:

– Ах так? Тогда будешь сам себе суп варить на обед, а я к Скорбенко уйду в автобус жить. Он в отличие от тебя, чувствуется, нежный мужчина.

– Я пошутил, – поправляется Петров, потирая макушку и обиженно глядя на свою даму. – Ты у меня, Клава, лучшая. И пироги твои – лучшие. И суп тоже лучший. А Скорбенко пусть свои расходы на бензин считает, это его романтика.

Я сижу, смотрю на этот бытовой абсурд – бывшие узники жуют пироги, интуит предсказывает опасности, Петров с Клавдией Петровной спорят о кулинарии. Самый обычный вечер – если не знать, что за окнами в Москве идёт война, а в соседней комнате спят каменные иномирцы.

Хорошо, что я не люблю скуку.

Что мы имеем на сегодня? Трое освобождённых. Двое – в команду. Один – на склад, что по сути тоже в команду. В целом – продуктивно. Но всё ещё мало, чтобы спихнуть этого ублюдка с трона. А нормальную жизнь и подавно с бухты‑барахты не построишь. Но мы не в театре, поклонов не будет, работаем дальше.

Встаю из‑за стола, потягиваюсь.

– Всем спать, – и осекаюсь. А реально, куда‑то им всем спать‑то? Освобождённых надо куда‑то деть. Библиотека уже занята иномирцами. Петров с Клавдией Петровной окопались в своей комнате. Скорбенко храпит у себя. Ирина тоже. Мещерская, конечно, разрешила новичков, но сейчас мне без Мещерской нужно распорядиться в её доме.

В общем, лысого оракула отправляю в малую гостиную – диван раскладной, сойдёт. Девушку – в бывшую гардеробную, там какая‑то кушетка стояла. Тепловизионщика – в кабинет на первом этаже, на старый кожаный диван. Но он и на склад завтра.

Просыпаюсь от того, что надо мной кто‑то склонился.

Что‑то тёплое, с легким запахом кофе и дорогих духов щекочет щёку, касается лба.

Открываю глаза.

Мещерская сидит на краю моей кровати, с подносом. Кофе, круассаны, джем в серебряной розетке, салфетки с монограммой. На ней утреннее платье – не домашний халат, а скорее что‑то для выхода в свет, но для утра слишком нарядно. Волосы распущены, спадают на плечи, и один локон то и дело падает на глаза, она его откидывает, и это движение выглядит отрепетированным.

– Доброе утро, господин Посредник, – мурлычет она, растягивая гласные. – Я подумала, что вы голодны после вчерашнего.

Сажусь, а сам‑то без футболки. Она не смущается, смотрит прямо, улыбается краешком губ.

– Княгиня, вы могли бы просто позвать к столу.

– Елена, – поправляет она и ставит поднос мне на колени. – А к столу – скучно. У нас же теперь одна команда, почти семья.

Её нити густо‑алые, но тянутся они не от её груди или головы, откуда обычно идут эмоции или намерения. Они растут из пальцев. Из кончиков. Вот оно что. Теперь ясно.

Любовная магия.

Не просто симпатия, не каприз избалованной аристократки, не желание привязать к себе сильного союзника. Рабочая техника. Гипнотическое внушение, наложенное через прикосновения и голос. Наверное, это и есть её Дар. А что, для аристократки самое то. Ох уж эти маги: маг на маге и магом погоняет.

Я смотрю на нити, которые вьются вокруг моих запястий, пытаются пробраться к вискам, и чувствую… ничего. Ни жара, ни тумана в голове, ни внезапного желания броситься к ней в объятия.

Нерушимость Воли работает фоном, даже не пришлось её сознательно включать. И любовные чары разбиваются о него, как волны о скалы.

Она не знает. Продолжает улыбаться, пододвигает ко мне чашку, локон снова падает на глаз.

– Вы вчера так поздно вернулись, – щебечет она. – Я волновалась.

– Спасибо, княгиня. – Беру кофе, делаю глоток, не отводя взгляда от её нитей. Они становятся ярче – она усиливает давление. В комнате будто теплеет, воздух становится плотнее. Красивая техника. Но бесполезная.

– Елена, – поправляет она с лёгкой обидой. И вдруг наклоняется ближе, почти касается губами моего уха. – Знаешь, Артём, у меня есть ещё для тебя кое‑что. Но я скажу только если ты будешь хорошо себя вести.