– Ты нужен на заседании, – говорит Воронцов. – Как свидетель. По Уложению о Престолонаследии есть процедура: если кто‑то из членов Совета предоставляет доказательства, он может пригласить свидетеля для дачи пояснений. Формально – ты будешь моим приглашённым свидетелем. Никто не сможет тебя выгнать.

– А если попробуют?

– Тогда мы сошлёмся на ту же статью, – усмехается Воронцов. – И потребуем, чтобы его возражения были занесены в протокол. Публичность – наше оружие. Он не рискнёт устраивать публичный скандал.

Тишина. Воронцов заканчивает:

– Текст заявления мы согласуем сегодня.

– Я распоряжусь, чтобы беспилотники с усиленными микрофонами в день заседания более усердно охраняли окна Зала Совета и вели запись происходящего, – добавляет Стриж. – Это страховка на случай, если Белов попытается подделать протокол.

– Постойте, – останавливаю я. – Мы так и не обсудили главное. Допустим, император соглашается на экспертизу. Что она покажет? Вот к примеру, покажет, что он человек. Тогда что?

– Учите матчасть, – качает головой Воронцов. – Статья 12 даёт иммунитет обвинителям, если они действовали на основании обоснованных сомнений. Даже если экспертиза их не подтвердит, нас не тронут. Разве что, репутация будет разрушена. Наши Дома потеряют влияние окончательно.

– А если он откажется?

– Тогда Совет обязан отстранить его до выяснения обстоятельств. – Воронцов сжимает переносицу. – Если он откажется – мы выиграем время. Сможем обнародовать документы, видео в широкую прессу, потребовать повторной экспертизы уже силами Совета, а не его людьми.

– А что это вообще за экспертиза? – спрашиваю я. – Анализ крови? ДНК? Это же не мгновенно.

– По Уложению, при сомнениях в личности императора назначается магический анализ крови. Сравнение с родовым артефактом династии. Результат получают через три дня. – Воронцов пожимает плечами. – Этого достаточно, чтобы либо подтвердить, либо опровергнуть подлинность.

– А если он – самозванец, но его кровь всё равно совпадёт? По любым причинам.

– Родовой артефакт хранит магический отпечаток династии. Если кровь не принадлежит наследнику – не совпадёт. Обмануть это невозможно. По крайней мере, так считается.

– Значит, нам нужно, чтобы он согласился на эту экспертизу, – подвожу итог. – И тогда либо артефакт покажет несовпадение, либо император откажется в последний момент, что тоже будет признанием.

– Именно, – кивает Новиков.

– А если согласится и окажется посторонним человеком или… не человеком? – спрашивает Лебедев‑младший.

– Тогда его арестуют по обвинению в самозванстве, – тихо говорит Воронцов. – Или, скорее, Белов попытается вывезти его, но мы этого не допустим.

– Ладно, – говорю я. – Тогда встречаемся в Совете через три дня.

Три дня пролетают как один миг и как три года одновременно.

Я почти не сплю – всё прокручиваю в голове документы, видео и бумаги, которые Новиков привёз на совещание. Каждую ночь сажусь за стол, перебираю их, и каждый раз утыкаюсь в один и тот же вопрос: что мы делаем? Шантажируем императора? Требуем медицинскую экспертизу? Если он окажется обычным человеком – нам конец. Если не окажется – тоже не факт, что мы доживём до следующего утра.

Утром третьего дня я стою перед зеркалом в своём кабинете и поправляю галстук. Тёмно‑синий костюм, белая рубашка, начищенные ботинки – всё как полагается для визита в Суд Родов. Гром заходит без стука, замирает в дверях, оглядывает меня с ног до головы и хмыкает.

– Вылитый аристократ, – говорит он. – Только перстня не хватает.

– Обойдутся, – бурчу я, застёгивая запонки. – Машина готова?

– Ждёт у ворот. Воронцов всё уладил. – Гром поправляет воротник. – Временный пропуск на выезд и въезд. Охрана предупреждена, досматривать не будут. Сказали, что едет свидетель по вызову Совета.

– А охрана?

– Мы с Леонидом с тобой. Ирина тоже едет – как сенсор. Лена остаётся за старшую на базе.

Я киваю, ещё раз оглядываю себя в зеркале и думаю, что сейчас, наверное, выгляжу как человек, который идёт на собственную казнь. Или на чужую. Разница невелика.

Как Воронцов это провернул до конца – не знаю, но сегодня даже для моей машины сделали временный пропуск для проезда через блокаду. Наверное, Белов скрежетал зубами, когда подписывал.

Выхожу во двор. Ворота открыты, за ними – чёрный «Мерседес» с тонированными стёклами и проблесковым маячком. Солдаты у блокпоста стоят по стойке смирно, пропускают без слов. Сажусь в машину.

– Князь Воронцов просил передать, – говорит он, когда мы расселись. – В здание Совета пропустят только вас, господин Серпов. Ваши люди останутся в машине или в холле, если охрана допустит.

– Благодарю, – отвечаю я.

Едем молча. Вскоре к нам присоединяется серебристый джип с людьми Воронцова. У обоих машин включаются мигалки, и следом подтягивается полицейский эскорт. Дорогу расчищают, патрули на перекрёстках замирают. Я смотрю в окно на просыпающийся город, на людей, которые спешат на работу, на патрули, уже вышедшие на свои маршруты. Обычное утро в столице Российской Империи. Только для нас оно совсем не обычное.

В мыслях снова и снова возвращаюсь к юридической конструкции, которую выстроил Воронцов. По Статье 12 Уложения о Престолонаследии, любой член Совета Родов имеет право потребовать медицинского освидетельствования императора при наличии обоснованных сомнений в его дееспособности или личности. Воронцов, как глава Дома, такое право имеет. А я, как человек, предоставивший доказательства, могу быть приглашён на заседание в качестве свидетеля. Всё законно. Воронцов лично разослал уведомления всем главам родов – и лояльным, и нелояльным, и нейтральным. Сбор Совета – событие публичное, его не скроешь. Белов, конечно, в бешенстве, но возражать не может – Статья 12 даёт Воронцову право вето на любые попытки отложить или отменить заседание.

Мы подъезжаем к зданию Совета. Улицу перекрыли за два квартала: машины ДПС с мигалками, кордоны, патрули с автоматами. Нашу процессию пропускают без остановки. У самого входа плотное оцепление гвардейцев в парадной форме, с магическими браслетами. Между ними снуют люди в штатском с рациями. Паркуемся в специальном кармане для делегатов. Над крышей здания, невысоко, кружат несколько беспилотников – те самые, о которых говорил Ветров. Чёрные, матовые, с мигающими огнями. Смотрят вниз, на нас на всех.

Огромное серое здание, колонны, гербы главенствующих родов над входом. Почти все. Герба Волковых нет. Пустое место на фасаде, как выбитый зуб. Быстро сработали. Я смотрю на эту проплешину и думаю: Варвара, тебя тут уже вычеркнули. А ведь без тебя я бы здесь даже не стоял.

Охрана на входе проверяет наши документы, сверяется со списком, и один из них, старший, кивает:

– Господин Серпов – в зал. Остальные – в комнату ожидания на первом этаже.

Гром хочет возразить, но я кладу руку ему на плечо.

– Всё в порядке, просто ждите.

Секретарь в сером сюртуке жестом приглашает меня следовать за ним. Проходим по длинному коридору с мраморными полами, мимо портретов неких значительных персон. Потом ещё один коридор, и, наконец, массивные дубовые двери. Секретарь толкает их, и я вхожу.

Зал заседаний обширнее, чем я представлял. Высокий потолок с лепниной, тяжёлые люстры из хрусталя, вдоль стен портреты всех императоров, начиная, вероятно, с самого первого. В центре длинный стол, за которым уже сидят главы родов. Каждый в своём кресле, с гербом на спинке. Я насчитываю человек двадцать – все великие роды империи. Воронцов – слева, рядом с ним Новиков. Дальше сидит Лебедев‑младший – он теперь представляет род, отец передал ему право голоса. В конце стола – Ветров с доверенностью от Стрижей. Место Волковой пустует, Морозовых тоже нет, с ними всё понятно. Остальные лица мне незнакомы – кто из них за императора, кто против, я понятия не имею.