Она вырвалась из моих рук и выскочила из машины, словно за ней гнались черти.

Я сжал руль так, что костяшки пальцев побелели. На губах все еще остался ее вкус. А в салоне витал легкий, едва уловимый аромат ее шампуня и свежести, который сводил меня с ума почище любого афродизиака. Член стоял колом от того, как сильно я ее хотел.

Я смотрел сквозь тонированное лобовое стекло, как ее тонкий силуэт мелькает в свете тусклых дворовых фонарей, как она бежит к своему обшарпанному подъезду. Блять. Я же не смогу уехать. Просто физически не смогу повернуть ключ зажигания и оставить ее здесь одну, в этом мерзком районе, после того, как она так дрожала в моих руках.

Резко, грязно выругавшись сквозь зубы, я заглушил мотор. Толкнул тяжелую дверь внедорожника и длинным, широким шагом направился следом за ней.

Катя успела дернуть металлическую подъездную дверь и скользнуть внутрь. Магнитный замок уже начал противно пищать, готовясь защелкнуться, когда я в последний момент перехватил холодную ручку. Дверь поддалась почти бесшумно.

Лебедева, ослепленная собственными эмоциями и слезами, даже не обернулась. Из-за того, что на улице уже стояла кромешная темень, а в самом подъезде горела лишь одна полумертвая лампочка на первом этаже, она меня не заметила.

Я бесшумно шагнул в темный, пропахший сыростью и старой краской холл. Хотел прямо сейчас забрать ее к себе. Но слова застряли в горле.

Я услышал голос Ники. Что эта ненормальная дрянь здесь делает?! Как она вообще нашла ее адрес?

Я уже готов был сделать шаг вперед, выйти на свет и свернуть своей сводной сестрице шею за то, что она посмела припереться сюда. Но следующие ее слова заставили меня остановиться.

– Бери деньги, нищенка. Бери и отвали от моего мужчины. Или клянусь, я превращу твою жизнь в такой ад, что твое больное семейство этого просто не переживет.

В подъезде повисла звенящая тишина.

Мое сердце остановилось. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони. История повторялась с пугающей точностью.

Моя бывшая точно так же стояла перед Никой, смотрела на пачку крупных купюр и, не раздумывая ни секунды, сделала свой выбор. Она забрала деньги и исчезла, оставив меня с выжженной дырой в груди и уверенностью, что в этом мире продается абсолютно всё.

А для Кати эти деньги значили еще больше. Это была жизнь ее отца. У нее просто не было выхода. Ни одна женщина в здравом уме не откажется от такого шанса. Сейчас она нагнется, поднимет этот чертов конверт, и мое наваждение наконец-то закончится. Все они – одинаковые. Продажные, расчетливые, ищущие только выгоду.

Я стоял в темноте и ждал звука шуршащей бумаги. Я был готов к этому предательству с самого начала.

– Забери свои грязные бумажки, – вдруг раздался тихий, но вибрирующий от напряжения голос Кати.

Я перестал дышать. Мышцы окаменели.

– Что ты сказала? – опешила Ника, явно не ожидавшая такого ответа.

– Я сказала: подними свою подачку и убирайся отсюда! – голос Лебедевой окреп, в нем зазвенела чистая ярость. – Я никогда, слышишь, никогда не возьму у тебя ни копейки! Убирайся. Иначе я вызову полицию.

– Ты дура?! – взвизгнула Ника, переходя на истерику. – Твой отец сдохнет, пока ты будешь искать эти деньги!

– Не смей говорить о моем отце! – рявкнула Катя так, что эхо ударило по облупленным стенам. – А что касается Марка... Он не вещь, чтобы им торговать. Пошла вон.

Внутри меня словно разорвалась вакуумная бомба. Она рушила все мои шаблоны и установки. Меня словно с цепи сорвало от ее реакции на Нику.

Она реально дура. Почему она не взяла деньги?

Я медленно вышел из темноты коридора и шагнул на освещенные ступеньки.

– Ты слышала ее, Вероника, – мой голос прозвучал предупреждающе, разносясь по лестничной клетке. – Подними свой мусор и пошла вон.

Обе девушки резко обернулись. Катя побледнела так, словно увидела призрака, ее глаза расширились до немыслимых размеров. А Ника вздрогнула, попятилась назад, и ее идеальное, кукольное лицо исказила гримаса неподдельного ужаса.

– Марк... я... я просто хотела... – заикаясь, забормотала она, лихорадочно приседая и подбирая конверт с грязного пола.

Я преодолел разделявшие нас ступеньки в два прыжка. Навис над ней, источая чистую животную ярость.

– Если ты еще хоть раз приблизишься к ней. Или посмотришь в ее сторону, позвонишь, попытаешься влезть в мою жизнь... – я говорил очень тихо, чеканил каждое слово. – Я заморожу все твои счета. Я вышвырну тебя из квартиры, которую оплачивает мой отец, и лишу тебя всего. Ты поняла меня?

Ника судорожно сглотнула, по ее щекам покатились черные от дорогой туши слезы. Она мелко, жалко закивала.

– Пошла. Вон. Отсюда.

Она всхлипнула, судорожно прижала конверт к груди и, спотыкаясь на своих высоких шпильках, бросилась вниз по лестнице, чудом не свернув шею. Хлопнула подъездная дверь. Мы остались одни.

Катя стояла, намертво вжавшись лопатками в стену. Она тяжело дышала, ее грудь под футболкой быстро вздымалась.

– Марк Васильевич... – ее голос дрогнул, когда она посмотрела на меня. – Что… что вы здесь делаете?

Я медленно, словно крупный хищник, загоняющий свою лучшую добычу, подошел к ней вплотную. Оперся обеими руками о стену по обе стороны от ее головы, отрезая все пути к побегу.

– Почему не взяла, Катя? – хрипло, на грани рыка спросил я, вглядываясь в ее расширенные зрачки.

– Это вас не…

– Отвечай, – жестко перебил я, намеренно давя на нее. – Твоему отцу нужны эти деньги. Ты реально не понимаешь? Ты почему деньги не взяла? Одни плюсы. И отцу поможешь, и я от тебя отстану.

Она задохнулась от моих слов. В ее глазах вспыхнула такая отчаянная, пронзительная боль и обида, что у меня самого защемило в груди.

Она вдруг подалась вперед, вскинула голову и с силой ударила кулачками мне в грудь.

– Не нужны мне эти деньги! Я сама все решу. Сама! – отчаянно проговорила она, – найду, заработаю, не важно! И тебя я терять не хочу! Не хочу!

Марк

Я откровенно кусал ее губы, врывался языком внутрь, сминая любой возможный протест. Но Катя и не думала сопротивляться. Она ответила с таким же первобытным отчаянием, крепко обвив руками мою шею и прижимаясь ко мне всем своим дрожащим, горячим телом.

Мой самоконтроль разлетелся на куски. Я больше не мог ждать.

Я рывком оторвался от ее припухших губ, тяжело дыша ей прямо в лицо.

– Ключи, – хрипло, совершенно не своим голосом скомандовал я, не разрывая нашего раскаленного зрительного контакта.

– Что? – выдохнула она, всё еще находясь в сладкой прострации.

– Ключи от квартиры. Давай их сюда. Быстро.

Дрожащими руками она достала из своей сумочки небольшую связку. Я выхватил их, безошибочно нашел нужный ключ, вставил в замочную скважину обшарпанной двери и дважды провернул. Распахнул дверь, собственнически, но бережно втолкнул Катю в темную прихожую и шагнул следом.

Дверь за моей спиной с металлическим лязгом закрылась, отрезая нас от всего внешнего мира. И я кайфовал от этой мысли. Я наконец смогу насладиться ей сполна.

Одним слитным движением я впечатал Лебедеву в стену узкой прихожей, не давая ей даже вздохнуть. Я целовал ее с таким диким, животным отчаянием, будто держал в своих руках в самый последний раз. Внутри меня всё еще клокотал адреналин от того, что она могла взять те чертовы деньги и уйти, и теперь мне жизненно необходимо было почувствовать, что она здесь. Что она моя.

Катя поддалась мне навстречу. Она отвечала на поцелуй с не меньшей жадностью, зарываясь тонкими пальцами в мои волосы, и от этого доверия мне окончательно сносило крышу. Она впервые так льнула ко мне, показывая свое желание.

Я глухо, по-звериному зарычал прямо в ее сладкие губы. Спустился ниже, покрывая ее изящную шею и ключицы влажными, обжигающими поцелуями. Я знал, что моя щетина оставляет на ее нежной коже красные, покалывающие следы, но мне хотелось пометить ее всю. Оставить на ней свои отпечатки.