Марк сам открыл передо мной тяжелую пассажирскую дверь и бережно помог опуститься на мягкое кожаное сиденье. Салон встретил меня теплом и до боли знакомым, успокаивающим ароматом сандала и дорогой кожи.

Вольский обошел капот и стремительно оказался на водительском месте, захлопнув дверь и отрезая нас от внешнего шума.

– Марк Васильевич, – начала я, отчаянно стараясь придать своему дрожащему голосу хоть каплю ровности, – мне правда нужно к родителям...

– Адрес вбивай, – жестко, не терпящим возражений тоном скомандовал он, прерывая мои лепетания, и протянул мне свой разблокированный телефон с открытым навигатором.

Я послушно взяла аппарат. Пальцы не слушались, но я всё же сумела набрать адрес центральной клинической больницы в небольшом подмосковном городке, где жили родители.

Марк забрал телефон, закрепил его на панели и, не говоря больше ни слова, плавно, но очень быстро вырулил с парковки, вливаясь в вечерний поток машин.

Он молчал. Его профиль был высечен из камня: плотно сжатые губы, жесткая линия челюсти, сосредоточенный взгляд, устремленный на дорогу. Никаких насмешек, никаких упреков за мой побег из офиса, никаких раздражающих комментариев или фальшивого сочувствия. Он просто делал то, что было нужно. Вез меня к отцу.

И в этот момент я была ему благодарна за это молчание. За то, что он не лез мне в душу грязными ботинками, давая возможность пережить первый шок и собраться с мыслями.

Мы вырвались за пределы МКАДа и на огромной скорости помчались по трассе. Мерное шуршание шин и тепло в салоне делали свое дело. Меня постепенно отпускало. Дыхание выровнялось, ледяные пальцы согрелись, а колотящееся сердце вернулось к своему нормальному ритму.

Я откинула голову на подголовник и скосила взгляд на Марка. Сильный. Надежный. Он бросил все дела, чтобы просто оказаться рядом в самый страшный момент. И сейчас, глядя на его напряженные руки на руле, я вдруг с кристальной ясностью поняла одну вещь: этот мужчина не мог быть тем мерзавцем, каким я его себе нарисовала в гостиничном номере. Всё было ошибкой.

Тишина между нами больше не была давящей, она стала какой-то доверительной. Я сглотнула пересохшим горлом, понимая, что если не спрошу сейчас, то снова начну накручивать себя.

– Марк Васильевич... – тихо позвала я.

Он лишь чуть повернул ко мне голову, не отрывая взгляда от дороги, давая понять, что слушает.

– Та девушка в приемной... Вероника. Она правда ваша сестра? – вопрос прозвучал жалко, но мне необходимо было услышать ответ.

Марк тяжело, глубоко вздохнул. На мгновение он прикрыл глаза, словно одно упоминание этого имени вызывало у него головную боль, а затем его пальцы еще сильнее сжали руль.

– Да, – ровно ответил он, и в его голосе не было ни капли фальши. – Наши родители поженились десять лет назад. Мой отец и ее мать. Мы с ней выросли в разных домах, у нас нет ни капли общей крови, но по документам она стала моей сестрой.

Я закусила губу, переваривая информацию. Значит, я всё поняла правильно тогда, у кабинета.

– Но... она вела себя так, словно вы вместе, – осторожно продолжила я, чувствуя, как с души падает огромный, тяжеленный камень.

Марк цинично усмехнулся, хотя в этой усмешке не было ни грамма веселья.

– Ника... сложная. Иногда она ведет себя очень странно и маниакально навязчиво, – его голос стал жестче. – Она вбила себе в голову какую-то больную фантазию, что мы созданы друг для друга, и отчаянно цепляется за это. Я пытался держать ее на расстоянии, но, как видишь, она не понимает слова «нет».

Он замолчал, бросив на меня быстрый, пронзительный взгляд.

– Что-то еще случилось? – строго спросил он.

Я не знаю почему, но в тот момент я решила промолчать про ночные сообщения.

Мне совершенно не хотелось настраивать Марка против его же сестры, пусть и сводной. Все-таки они семья, у них одни родители на двоих, и он сам это прекрасно понимает, раз терпит ее выходки ради спокойствия отца. А если я сейчас начну жаловаться и показывать эти угрозы, получается, я стану тем клином, который окончательно разрушит их сложный семейный мир? Нет. Сейчас точно не время для чужих драм.

– Всё в порядке. Просто очень переживаю за папу, – уклончиво, но честно ответила я, пряча телефон обратно в сумку.

И это была чистая правда. Сейчас меня волновало только его состояние. Со всеми остальными проблемами, угрозами и ненормальными блондинками можно разобраться потом.

Я обессиленно откинулась на спинку мягкого кожаного кресла и прикрыла отяжелевшие веки. Напряжение последних часов давало о себе знать. Сквозь накатившую, вязкую дрему я вдруг почувствовала, как большая, теплая ладонь Марка осторожно, почти невесомо коснулась моих волос, мягко погладив по голове. Но я не стала открывать глаза. Пусть это будет просто сном.

До больницы мы добрались удивительно быстро.

Когда внедорожник плавно затормозил у освещенного крыльца приемного покоя, я повернулась к Марку.

– Марк Васильевич... спасибо вам огромное. Я пойду. Вы можете не ждать, я заночую у мамы, если что… Не хочу маму нервировать лишний раз…

Я просто не знала, как буду объяснять маме, почему меня до больницы в области привез на личной машине генеральный директор.

Марк понимающе кивнул, его лицо оставалось серьезным и непроницаемым.

– Иди. Я буду ждать здесь столько, сколько потребуется. Если что-то нужно – звони сразу же.

Я выскочила из машины и побежала ко входу. В нос тут же ударил специфический, тревожный запах медикаментов и хлорки. На главном посту дежурная медсестра, сверившись с журналом, на удивление вежливо улыбнулась и сама проводила меня на нужный этаж.

– Его уже перевели из реанимации в интенсивную терапию. Состояние стабилизировали, можете зайти, – тихо сказала она, указав на дверь с большим смотровым окном.

Я подошла ближе на ватных ногах. Первое, что я увидела через стекло, заставило меня судорожно выдохнуть и прижать ладони к лицу.

Папа лежал на высокой медицинской кровати, обвешанный датчиками, бледный, но... он был в сознании. А рядом сидела мама. Она возмущенно размахивала руками, явно отчитывая его за что-то, а он просто смотрел на нее. Смотрел такими влюбленными, теплыми глазами, и на его измученном лице играла слабая улыбка.

Я застыла у стекла, любуясь ими и глотая слезы облегчения. Мама даже не написала мне, что он пришел в себя! А я стояла и смотрела на эту картину из своего детства. Она всегда вот так ругается, когда переживает, а он смотрит на нее так, словно она самая прекрасная женщина во Вселенной.

Я осторожно толкнула дверь и вошла в просторную светлую палату.

Они оба тут же обернулись. Выглядела я, наверное, просто ужасно: растрепанная, в помятом офисном костюме, с красными, опухшими от слез глазами. Но они оба сделали вид, что всё именно так, как должно быть.

Мама вскочила со стула и крепко, до хруста в ребрах обняла меня, а после я бросилась к папе, осторожно прижимаясь к его плечу, боясь задеть провода капельницы.

– Вы могли бы хоть позвонить и сказать, что он уже очнулся! – всхлипнула я, пытаясь звучать возмущенно, но голос дрожал.

– Да какой там звонить! – отмахнулась мама, утирая собственные слезы. – Этот невыносимый мужчина меня вообще не слушает! Кать, ну хоть ты его поругай, может, он тогда что-то поймет?

– Мам, если у тебя за тридцать лет брака это не получилось, чем я тебе помогу?

Я искренне рассмеялась сквозь слезы, чувствуя, как отпускает ледяной страх.

– А он свою дочь всегда лучше слушает, чем ворчливую жену!

Но проблема в том, что папа никого не слушал. Он всю жизнь всё делал только для дома, для нас. Работал на износ, брал дополнительные смены на заводе и совершенно себя не жалел. Сколько на него ни злись за это упрямство, его уже ничего не исправит. И даже если мне от этого сейчас было невыносимо горько, я всё равно была бесконечно ему благодарна.