– Ты чего такая грустная, воробушек? – хрипло, но с улыбкой спросил папа, непонимающе глядя на мои мокрые щеки.

И вправду. С чего это мне грустить? Это же не мне мама пару часов назад звонила в истерике, крича в трубку, что он потерял сознание прямо у станка! Вот всегда он так.

– Кать, а знаешь, что самое паршивое?

Мама снова перевела на меня возмущенный взгляд, хотя в ее глазах плясали смешинки облегчения.

– Его тут в реанимации медсестра по щекам бьет, глюкозу в вену вливает, в чувство кое-как приводит. Он глаза еле-еле открывает. Она у него спрашивает, чтобы сознание проверить: «Мужчина, что вы сегодня ели на обед?». А он на нее смотрит и выдает: «А вы с какой целью интересуетесь, девушка?». Ну не паршивец ли?! Довел нас до седых волос! А сам шутки шутить.

– Настоящий проказник! – поддакнула я, чувствуя, как по щекам снова текут слезы, но уже от смеха.

Я смотрела на них и понимала: вот она – настоящая любовь. Не та, о которой пишут в глянцевых журналах, а вот эта. С запахом корвалола, бессонными ночами у больничной койки и неуместными шутками сквозь страх.

Близких нужно беречь и баловать, пока есть возможность. Как только выберусь из этой финансовой ямы, обязательно помогу тете Нине с ремонтом в той квартире, где сейчас живу. Она ведь мне даже не родная, а отнеслась как к дочери, когда затопило соседей. От меня не убудет, а семья и близкие – это единственное, что имеет значение.

Вдруг дверь в палату негромко скрипнула.

Я обернулась. На пороге стоял врач – мужчина средних лет, с небольшой залысиной, но очень внимательными, умными глазами за стеклами прямоугольных очков.

– Как себя чувствуем, герой? – доброжелательно спросил он, подходя к кровати и беря в руки медицинскую карту.

– Оставляем вас на подготовку к установке инсулиновой помпы, – спокойно объявил врач, поправляя очки. – Состояние нестабильное. Помпа жизненно необходима. Будем держать в стационаре, пока не подойдет ваша квота или пока вы не решите вопрос с коммерческим приобретением аппарата.

Я застыла, чувствуя, как внутри всё обрывается и летит в пропасть. Квота? Наша очередь подойдет в лучшем случае через полтора года!

А стоимость самой инсулиновой помпы и ежемесячных расходников к ней – это космическая сумма. Сотни тысяч рублей. Где нам их взять? Ради таких денег мне придется в буквальном смысле продать почку.

Но не успела я открыть рот, чтобы задать вопрос, как тяжелая дверь палаты распахнулась шире. За спиной доктора выросла высокая, широкоплечая фигура в темном джемпере.

– Добрый вечер. – раздался низкий, уверенный голос Марка.

Я вздрогнула, едва не подскочив на месте от неожиданности. Как он прошел мимо поста? Почему не остался в машине, как мы договаривались?!

Он уверенно шагнул в палату, мгновенно заполняя собой всё пространство. Врач уважительно кивнул ему и тактично удалился, оставив нас одних.

– Катенька…

Мама растерянно заморгала, переводя взгляд с меня на Марка, который в два уверенных шага подошел ко мне и встал так близко, что наши плечи почти соприкоснулись.

– А ты нам представишь молодого человека?

Она смотрела на него с таким нескрываемым восхищением, что мне стало не по себе. А вот папа прищурился. В его измученных, выцветших глазах мелькнула отцовская подозрительность.

– Да, конечно, – я нервно сглотнула, чувствуя, как предательски горят щеки. – Мам, пап, это Марк Васильевич. Мой нача...

– Я мужчина Кати, – ровным, безапелляционным тоном перебил меня Марк.

Я вся вспыхнула, словно меня с головой окатили кипятком. Воздух застрял в легких. Мой мужчина?! Да что он вообще себе позволяет?!

А мама аж расцвела. Ее уставшее лицо озарилось такой счастливой, обнадеживающей улыбкой, что мне стало совестно ее разрушать. Она тут же захлопотала, начала с ним знакомиться, искренне благодарить за то, что привез меня в такую даль.

Марк вел себя безупречно. Он пожал папе руку, смотрел прямо в глаза, отвечал вежливо и с таким врожденным достоинством, что даже отцовская подозрительность начала таять на глазах.

Я же стояла в стороне, закипая от возмущения и смущения одновременно. Все словно разом забыли про слова врача. Точнее, сделали вид, что забыли. Родители ухватились за Марка, как за спасательный круг, лишь бы не думать о том страшном приговоре, который прозвучал минутой ранее.

А у меня в голове бешено крутились шестеренки. Что мне теперь с этим делать? Кредит? Может с моей нынешней официальной зарплатой переводчика мне и одобрят такую сумму…

Спустя пятнадцать минут, убедившись, что родители окончательно отвлеклись и успокоились, Марк по-хозяйски положил горячую ладонь мне на поясницу.

– Нам пора. Кате нужно отдохнуть, мы только из командировки вернулись. Завтра она к вам приедет.

Я подошла к кровати, чтобы попрощаться. Обняла папу, стараясь улыбаться как можно беззаботнее, чтобы не выдать своей паники. Но когда я повернулась к маме, моя фальшивая улыбка дрогнула и осыпалась.

Мама обняла меня в ответ, и в ее глазах я увидела то, что она так отчаянно пыталась скрыть за радостью от знакомства с Марком. Глубокую, безнадежную грусть и страх. Она тоже всё прекрасно понимала. Понимала, что мы не потянем эту помпу.

Я крепко сжала ее холодные пальцы и одними губами, чтобы не услышал отец, прошептала:

– Я всё решу. Обещаю.

Всю дорогу до Москвы я просидела как на иголках. В голове пульсировали слова врача, перемешиваясь со словами Марка. Я лихорадочно высчитывала проценты по кредитам, сидя в салоне внедорожника рядом с миллионером. Какой же сюрреализм. Голова просто взрывалась от происходящего.

Стоило нам только остановиться у моего подъезда, как напряжение достигло пика, и меня прорвало.

– Зачем вы это сказали?! – возмущенно выпалила я, резко повернувшись к нему. – Какой еще мой «мужчина»?! Это неправда! Вы мой босс! Такие вещи вообще-то заранее обговаривают!

Марк заглушил мотор. В полумраке салона его глаза сверкнули опасным, хищным блеском. Он медленно отстегнул ремень безопасности и подался ко мне, загоняя в угол сиденья, отрезая пути к отступлению.

– Это правда, Катя, – его голос стал низким, вибрирующим, пробирающим до самых костей. – Ты только моя. И очень скоро ты сама это поймешь и перестанешь бегать.

– Вы ведете себя как самовлюбленный эгоист! – я попыталась отодвинуться, но бежать было некуда. Спина вжалась в дверцу. – Не смейте мной манипулировать. Я не ваша собственность!

Я рванула ручку двери, собираясь выскочить на улицу, но Марк оказался быстрее. Его жесткие пальцы перехватили мое запястье. Он дернул меня на себя, зарылся свободной рукой в мои волосы на затылке и жадно, собственнически впился в мои губы.

Он нежно лизнул кончик моего языка, проскальзывая в приоткрытые губы. Чуть потянул нижнюю губу, углубляя поцелуй.

Вся моя злость, все мысли о кредитах и долгах мгновенно испарились, сменившись предательским, тягучим жаром. Я тихо простонала ему в губы, плавясь под его бескомпромиссным напором. Это было похоже на безумие. Он целовал меня так, словно хотел выпить до дна, и, к своему собственному ужасу, я отвечала ему с не меньшей жадностью, цепляясь пальцами за его джемпер.

Когда мы наконец оторвались друг от друга, тяжело дыша, мои губы горели огнем.

– Не делайте так больше... – прошептала я, с трудом фокусируя мутный взгляд. – Мне пора.

Я вырвалась из его рук и пулей выскочила из машины в прохладную московскую ночь.

Сердце колотилось как сумасшедшее, отдаваясь в висках. Я подбежала к подъезду, дрожащими руками приложила магнитный ключ к домофону и юркнула в темный, пропахший сыростью холл первого этажа.

Внутри всё горело. Тело ныло, отчаянно рвясь обратно к Марку, в тепло его машины, в его сильные руки. Но я не могла так поступить. Не могла. Это неправильно! Мы из разных миров.

Марк