Папа... Господи, пожалуйста, только не папа.

Я даже не помнила, как выскочила в коридор. Ноги несли меня сами, пока мозг отчаянно бился в панике. Я подлетела к лифтам и принялась исступленно, до боли в подушечках пальцев жать на кнопку вызова, беззвучно отсчитывая бесконечные, тягучие секунды.

Створки наконец разъехались, я пулей влетела в кабину и нажала на первый этаж. Зеркальные стены лифта отражали абсолютно бледную, перепуганную девушку с безумными глазами, но мне было плевать, как я выгляжу. Едва двери открылись в холле бизнес-центра, я перешла на бег.

Прямо на ходу, дрожащими непослушными руками, я вытащила телефон и открыла сайт расписания электричек. Если я сейчас успею на метро, если поезда не задержат, то я как раз успею на ближайшую электричку до области.

Я выбежала на улицу. Воздух после недавнего дождя был прохладным и сырым, но я этого почти не чувствовала. Мое сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь болезненными ударами в висках.

Спустя десять минут я уже вбегала в вагон метро. Двери с шипением закрылись за моей спиной, отрезая путь назад. Я забилась в самый угол, у дверей, намертво вцепившись побелевшими пальцами в поручень. Телефон отправился на дно сумки. Я зажмурилась, стараясь не отвлекаться ни на шум поезда, ни на безликую толпу пассажиров, чтобы не разнервничаться еще сильнее, но это не помогало.

Было так страшно. До животного, первобытного ужаса страшно, словно прямо сейчас я теряю самую важную часть своей жизни.

Врачи еще в прошлом году предупреждали нас, что папа чудом не впал в гипогликемическую кому. И каждый раз, когда его сахар начинал вести себя непредсказуемо, когда цифры на глюкометре падали или взлетали до небес, мне становилось до жути страшно. Потому что никто из врачей не мог дать гарантий. Никто не мог сказать, как давно у него держится такой критический показатель в этот раз, пока он стоял за своим станком на заводе.

Он ведь всегда храбрился. Мой сильный, упрямый папа. Делал вид, что всё в полном порядке, что он просто немного устал, даже если на ногах стоять не мог от слабости. Он запрещал нам с мамой плакать, запрещал тратить на него мои сбережения, отшучивался.

Но чтобы мама была так напугана... это было впервые. Обычно папа быстро приходил в себя, съедал кусок сахара, ложился, и всё обходилось. А сейчас его забрали на скорой прямо из цеха. В реанимацию.

Грудь сдавило так сильно, что я тихо заскулила, кусая губы до металлического привкуса крови. Вся моя борьба, все эти две работы на износ, стертые в кровь ноги, унижения, долги... Какой во всем этом смысл, если я не могу спасти родного отца? Если я не могу ничего сделать, чтобы его жизнь снова стала обычной, как до этой болезни?

Сквозь грохот колес и стук собственного сердца я почувствовала, как моя сумка на плече начала настойчиво вибрировать. Один раз, второй, третий. Кто-то звонил непрерывно, с пугающей настойчивостью.

Я дрожащими руками расстегнула молнию и достала мобильник. На ярком экране безжалостно светилось: «Марк Васильевич».

Я тупо смотрела на мигающее имя. Мой рабочий день официально был закончен еще час назад. Но он приказал мне ждать его за дверью. Он хотел поговорить. Выяснить отношения, докопаться до причин моей холодности, разобраться со своей чокнутой сестрой Вероникой...

Как же всё это сейчас казалось мелким и неважным. Весь этот его мир с интригами и обидами просто померк.

Я провела пальцем по экрану, принимая вызов, и прижала холодный пластик к уху.

– Да? – хрипло выдохнула я.

– Лебедева, ты куда делась? – тут же ударил по барабанным перепонкам раздраженный голос Марка. – Я же сказал тебе ждать в приемной.

Я прикрыла глаза, и мое больное, измученное подсознание тут же услужливо нарисовало его образ. Я практически наяву видела, как он стоит посреди приемной. Как хмурит свои широкие, темные брови. Как темнеют от гнева его стальные серые глаза. Как он опирается мощными руками о столешницу стола Леры, и как под полупрозрачной кожей на его предплечьях перекатываются вены.

Красивый. Опасный. Требующий абсолютного подчинения.

Но у меня больше не было сил играть с ним. Не было сил даже язвить. Мое спокойствие треснуло и разлетелось на куски, оставив меня абсолютно беззащитной. Я так устала. Господи, как же я устала.

– Марк Васильевич... – мой голос предательски дрогнул, ломаясь на гласных. Я судорожно сглотнула. – Извините. Мы можем... мы можем завтра всё решить? Я все документы оставила у вас на столе...

– Я же сказал тебе меня ждать! – рявкнул он в трубку, привыкший, что его приказы выполняются беспрекословно. В его голосе звенела сталь. – Какого черта ты сбежала, Катя?!

И в этот момент меня прорвало. Я сама не заметила, как тугой, болезненный ком встал поперек горла, перекрывая кислород. Глаза невыносимо зажгло от подступивших слез. Первая горячая капля сорвалась с ресниц и обожгла ледяную щеку, за ней вторая, третья.

– Марк Васильевич... я правда не могу сейчас вернуться, – всхлипнула я, уже не пытаясь скрыть ни дрожь, ни свои слезы.

На том конце провода повисла секундная, оглушительная пауза. Вся его злость, всё раздражение и властность испарились в одно мгновение, словно их выключили рубильником.

– Катя? – его голос изменился до неузнаваемости. Стал низким, хриплым и пугающе серьезным. – Катя, что случилось?

– Мой папа... – я зажала рот рукой, подавляя рвущееся наружу рыдание, чтобы не распугать людей вокруг. – Мой папа попал в больницу. В реанимацию. Ему очень плохо. Простите... Я завтра с утра уже буду в офисе, я всё доделаю...

– Плевать на офис, – жестко, безапелляционно перебил он мои сбивчивые извинения. – Ты где сейчас находишься?

– Е... еду на вокзал, – заикаясь, ответила я, вытирая мокрые щеки тыльной стороной ладони. – Мне нужно на электричку.

Я кое-как на негнущихся ногах добралась до центрального выхода с вокзала. Выйдя на улицу, сразу же обессиленно опустилась на холодную деревянную скамейку у массивного каменного здания, откинув голову на шершавую стену.

Шум мегаполиса обрушился со всех сторон: гудки машин, обрывки чужих разговоров, монотонный голос диспетчера из громкоговорителей. Но для меня всё это слилось в один глухой, ватный гул. Я прикрыла глаза, отчаянно стараясь заставить себя дышать ровно, делая глубокие вдохи через нос и медленные выдохи через рот.

Нужно успокоиться. Срочно. Руки всё еще предательски дрожали, а сердце отбивало в ушах какой-то бешеный, рваный ритм. Перед мысленным взором всё плыло от непролитых слез.

Я сильно, до цветных кругов зажмурилась, впиваясь ногтями в ладони, чтобы физической болью отрезвить себя. Нельзя сейчас раскисать. Нельзя поддаваться панике. Маме в тысячу раз хуже, ей нужна моя поддержка, опора и трезвый ум, а не плачущий, бьющийся в истерике ребенок на плече. Я должна полностью взять себя в руки до того момента, как переступлю порог больницы.

Знакомый, хищный силуэт черного внедорожника Марка с визгом тормозов влетел на привокзальную парковку ровно через пятнадцать минут. Я даже боялась представить, с какой скоростью он сюда мчался по столичным пробкам, нарушая все мыслимые правила.

Увидев его машину, я попыталась резко подняться со скамейки, но это было ошибкой. Кровь отхлынула от головы, в глазах мгновенно потемнело, превращая мир в сплошное черное пятно. Я тихо охнула, чувствуя, как земля уходит из-под ног, и замерла, пытаясь поймать потерянное равновесие, пока этот приступ слабости не пройдет.

Неожиданно крепкая, горячая мужская рука уверенно перехватила меня за предплечье, не дав осесть обратно на асфальт. Я инстинктивно дернулась, попытавшись смахнуть чужую хватку, всё еще ничего не видя вокруг себя из-за темной пелены.

– Тише. Это я. Идем, – раздался совсем рядом низкий, бархатистый голос Марка.

От одного звука этого голоса и уверенной силы его рук паника внутри начала медленно отступать. Я слепо кивнула, позволяя ему вести себя. Он не стал задавать глупых вопросов, не стал причитать. Просто обхватил меня за плечи, ограждая от толпы, и осторожно, но быстро повел к машине.