— Громко и чертовски четко, сэр, — коротко ответил я, глядя ему в глаза и убеждаясь, что он видит ненависть, горящую во мне.

Он кивнул, по-видимому, довольный тем, что я понял намек.

Прекрасно. Я бы кипел. Я бы кипел на медленном огне. Я бы выжидал удобного момента, чтобы нанести ответный удар. Потому что рано или поздно они, блядь, заплатят.

За Рыжую.

_______________________

Я сидел за кухонным столом, разложив перед собой цветные карандаши, и что-то писал на листе бумаги, испытывая трепет от создания чего-то из ничего. Это был один из тех редких моментов покоя в нашем доме — таких, которые, как ты знал, долго не продлятся. Мама стояла у плиты, напевая мелодию, как будто все было в порядке, и запах ее тушеного мяса наполнял воздух.

Затем входная дверь с грохотом распахнулась. Это спокойствие? Исчезло. Мгновенно. Мой старик вернулся, и по тому, как он волочил ноги, я понял, что он напился. Снова.

Я опустил голову, молясь, чтобы он меня не заметил, но мне не настолько повезло. Он, пошатываясь, вошел в кухню, его глаза уже искали что-нибудь, на что можно было бы наброситься. Его взгляд остановился на мне, склонившейся над моим рисунком.

— Какого хрена ты творишь, парень? — прорычал он, и его голос прозвучал как раскат грома в тишине комнаты.

Я поднял глаза, моя рука, сжимавшая карандаш, дрожала.

— Я просто рисую...

— Ты теперь думаешь, что ты гребаный художник?

Я едва успел отреагировать, прежде чем он набросился на меня. Он сбил цветные карандаши со стола, и они разлетелись по комнате. Я почувствовал, как кто-то крепко схватил меня за плечо, поднимая на ноги. Я попытался пробормотать объяснение, но он не слушал. Ничего нового.

— Рисование — для слабаков, — взревел он, хватая рисунок и разрывая его пополам. — Настоящие мужчины не тратят свое время на подобную чушь. Ты хочешь быть мужчиной или маленькой сучкой?

Мама отвернулась от плиты и бросилась ко мне, пытаясь защитить.

— Оставь его в покое, Фрэнк, — взмолилась она, вставая между нами. — Он всего лишь ребенок!

Мой отец ударил ее тыльной стороной ладони по лицу, и она пошатнулась, сильно ударившись о стойку.

— Держись подальше от этого, женщина, — заорал он, прежде чем снова обратить свою ярость на меня.

— Не бей ее! — Я закричал, слова вырывались из моего горла.

Плохой ход. Это только разозлило его еще больше. Я был всего лишь ребенком, а он — монстром. Он схватил меня за рубашку, поднимая с земли.

— Ты что, мне перечишь, парень?

Его рука уже была поднята, и я вздрогнул, зная, что за этим последует. Первый удар пришелся мне в живот, раздробив ребра.

Я хватал ртом воздух, но он еще не закончил. Он швырнул меня на пол, ударив ногой по ребрам. Боль фейерверком взорвалась у меня за веками, но я попытался отползти, отчаянно пытаясь спастись, зная, что у меня нет ни единого шанса.

— Ты думаешь, что можешь бросить мне вызов? — Он усмехнулся, сильно пнув меня. — Ты всего лишь слабый, бесполезный кусок дерьма. Совсем как твоя мать.

Я едва мог дышать, боль превращала все в статику. Моя мама попыталась подползти ко мне, но он оттолкнул ее, и она упала, рыдая.

— Остановись! Пожалуйста! — закричала она, но это только подстегнуло его.

— Заткни свой чертов рот, сука! — заорал он, размахивая рукой и ударяя ее по лицу.

Он ударил ее снова, на этот раз сильнее, и я увидел, как она рухнула на пол. Я попытался встать, чтобы помочь ей, но мое тело не слушалось. Боль была слишком сильной, мои ребра словно горели.

— Ты научишься быть мужчиной, черт возьми, — выплюнул он, его слова были жестокой насмешкой над всем, что мне было дорого. — Ни один мой сын не станет гребаной феей.

Я чувствовал острую боль его ударов, когда они градом сыпались на меня, каждый из которых доказывал правду о том, что я для него никто. Просто боксерская груша. Чертовски никчемный.

Я свернулся в клубок, пытаясь защититься, но это было бесполезно. Удары продолжали поступать, каждый более жестокий, чем предыдущий. И несмотря на все это, я слышал рыдания моей мамы, умолявшей его остановиться, но это было все равно что кричать в пустоту.

В конце концов, ему, казалось, стало скучно, или, может быть, он просто выдохся. Удары замедлились, затем прекратились. Он отшатнулся, тяжело дыша, как чертово животное, которым он и был. Я лежал, все мое тело сотрясалось в агонии, тупо уставившись в потолок.

— Запомни это, парень, — прошипел он с выражением отвращения на лице. — Мужчины, черт возьми, не рисуют.

Моя мама тоже все еще лежала на земле, схватившись за бок, куда он ее толкнул. На кухне царил беспорядок — мои карандаши были разбросаны повсюду, рисунок разорван в клочья.

Он стоял над нами, дыша, как гребаный бык, его глаза были холодными и пустыми.

— Убери это дерьмо, — проворчал он ей. — И накрывай ужин на стол. Я чертовски проголодался.

Он повернулся и выбежал из кухни, оставив меня и мою маму лежать изломанной кучей на полу. Она подползла ко мне, ее лицо было в синяках и распухло, и притянула меня в свои объятия.

— Мне так жаль, малыш, — прошептала она дрожащим от слез голосом. — Мне так жаль.

Но никакое чувство вины не могло заглушить боль. И, честно говоря, хуже всего была даже не боль — это был гребаный стыд. Стыд за то, что я слишком слаб, чтобы защитить ее. Стыд за то, что позволяю этому монстру, тому, кто называл себя моим отцом, заставлять меня чувствовать себя меньшим мужчиной. Каждый гребаный день.

Стыд от осознания того, что, как бы сильно я ни старался быть сильным, этого никогда не было достаточно. Никогда, блядь, не бывает достаточно.

Мягкий, успокаивающий тон моей матери сменился грубым, повелительным тоном моего отца, создавая странную смесь, от которой у меня зазвенело в ушах.

— Мне так жаль, детка.

— Мужчины, блядь, не рисуют.

— Мне так жаль, детка.

— Мужчины, блядь, не рисуют.

Мои глаза резко открылись, и я проснулся, хватая ртом воздух, как будто тонул. Я сел, проводя рукой по волосам, чувствуя влагу на висках и дрожь в пальцах от остаточного адреналина.

Снаружи мир был тих, но в моей голове царил бунт.

Черт возьми, это никогда, блядь, не заканчивалось.

Я потер лицо, пытаясь стереть остатки кошмара, но эти воспоминания — они застряли. Они цеплялись за меня, как похмелье, от которого невозможно избавиться.

Мужчины, блядь, не рисуют.

Образы той гребаной кухни, ярости моего старика, маминых слез каким-то образом засели у меня в голове, даже спустя столько лет — все это было слишком, блядь, живым, слишком, блядь, реальным.

После той ночи я больше никогда не рисовал. Я выбросил свои карандаши в мусорное ведро, вопреки всякой надежде, что, может быть, если я перестану рисовать, мой старик, блядь, тоже перестанет. Но сюрприз, сюрприз, ни хрена никогда не получалось.

Что бы я ни делал, как бы сильно ни старался, этот ублюдок просто продолжал приближаться. Рисовал я или нет, но всегда находил повод выместить свой гнев на мне и маме.

Она пыталась защитить меня, оградить от его гнева, но, в конце концов, она больше не могла этого выносить. Вскоре после этого она собрала свои вещи и вышла за дверь, оставив меня наедине с этим монстром. Я смотрел ей вслед, слишком ошеломленный и сломленный, чтобы даже попросить ее остаться. Перед уходом она пообещала мне вернуться, поклялась, что выберется и найдет способ вытащить и меня тоже. Сказала, что ей нужно сначала сбежать, чтобы она могла по-настоящему сразиться с ним, что она вернется за мной, как только будет в безопасности. Я хотел ей верить. Я цеплялся за это, надеясь, что это означает, что я не останусь с ним навсегда.