Повезло. Да, точно. В этом долбаном месте удача была гребаной шуткой. Казалось, что все в этом богом забытом месте окончательно сошли с ума.

И вот я здесь, не пациент, а гребаный заключенный.

_______________________

Я услышал топот шагов моего отца по коридору. Тяжелые, громкие, полные гребаной ненависти. Я знал, что за этим последует. То же дерьмо, что и всегда. Я свернулся калачиком в постели, попытался заставить себя исчезнуть, но это была шутка. Дверь распахнулась, как будто он ломился во врата ада, лицо красное, как будто он вот-вот взорвется.

Это был гребаный цикл, который никогда не закончится. Просыпаюсь, ем всякое дерьмо, иду в школу, меня избивают хулиганы, прихожу домой, меня избивает мой отец.

Черт, мои глаза все еще были закрыты, ощущение было такое, словно кто-то высыпал в них ведро песка. Я едва мог дышать, задыхаясь от вони виски и несвежих сигарет, которая, казалось, проникла в каждую дыру в прогнивших стенах моей наполненной дерьмом комнаты.

— Ты маленький кусок дерьма! — завопил он, изо рта у него летела слюна.

Так вот, мой отец не был обычным Джо. Он был сложен как танк, и у него были стальные кулаки, которые могли дробить камни.

Так что, когда он ударил меня, мне было чертовски больно.

Я вздрогнул, когда он протянул ко мне руку, его пальцы сжались в кулак. Я знал, что сейчас произойдет, и ничего не мог сделать, чтобы остановить это. Он отвел руку назад, а затем выпустил ее, ударив меня по щеке и отбросив меня на кровать.

Я свернулся в клубок, пытаясь защититься, когда он осыпал меня градом ударов. Я слышал, как он кричал и ругался, обвиняя меня во всем, что пошло не так в его жизни.

Его жирная, пузатая от пива рука обвилась вокруг моей шеи, и я почувствовал, как грубая, мозолистая кожа впивается в мою нежную плоть с безжалостной хваткой, от которой мое сердце забилось быстрее, чем юбки шлюхи субботним вечером.

— Она ушла из-за тебя, ты, никчемный кусок дерьма! Если бы не ты, она все еще была бы здесь и получала по заднице. Посмотри, что ты наделал!

Я хотел закричать на него в ответ, сказать, чтобы он шел на хуй, но у меня пересохло в горле, и все, что я смог выдавить, это жалкое хрипение. Мне было больно, я был зол и до смерти напуган, но черт меня побери, если я мог что-нибудь с этим поделать.

Тут началось настоящее веселье. Он бросился на меня, размахивая кулаками, я попытался увернуться, но он ударил меня прямо в челюсть. Я рухнул вниз, как мешок с картошкой.

Я вырывался из его хватки, по моему лицу текли слезы. Я знал, что лучше не давать ему того ответа, которого он ждал, — что моя мать ушла, потому что он был жестоким пьяницей. Поэтому я ничего не сказал, только захныкал в ответ.

Он схватил меня за волосы и оторвал от пола, как будто я ничего не весил. Я кричал от боли, слезы текли по моему лицу, когда он тащил меня через комнату, моя голова билась о грубый ковер.

Мы подошли к двери ванной, и он сильно толкнул меня внутрь. Мое плечо с хрустом ударилось о холодную фарфоровую раковину, и я прикусил язык, когда он схватил меня за волосы и дернул их назад с такой силой, что из моих глаз потекли слезы.

— Ты думаешь, что ты такой невинная, не так ли? — прорычал он ядовитым голосом. — Ты такой же, как та сука, всегда создаешь проблемы, всегда оставляешь меня расхлебывать беспорядок.

И я поверил ему. Я верил, что я никчемный, что я кусок дерьма, что я тот, кто все испортил. Я верил, что заслужил это жестокое, бесчеловечное нападение, и я верил, что я был не более чем ходячей ошибкой.

Он ударил меня по лицу, оставив жгучую боль. Моя щека словно горела под его липкой, потной ладонью.

Он отпрянул назад с диким и маниакальным взглядом, затем опустил кулак мне на голову. Я буквально видел звезды, мое зрение танцевало передо мной, как какое-то трипперное световое шоу на рейве, и мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что, черт возьми, произошло.

Затем я почувствовал, как что-то треснуло — может быть, мой череп? И теплая струйка потекла по моему лицу. В ушах у меня звенело, и я больше не мог его слышать, только звон фарфора о мою голову, эхом отдававшийся в крошечной комнате, отражавшийся от стен и дерьмового старого зеркала, по середине которого тянулась паутина трещин.

Мой отец продолжал дергать меня за волосы и бил головой о раковину снова и снова, как будто пытался выгравировать послание в моем гребаном черепе.

Боль была невыносимой, но я старался не кричать, потому что это разозлило бы его еще сильнее.

— Вставай, мальчик, — приказал он, и я увидел огонь в его глазах. — Встань и прими свое наказание, как гребаный мужик.

Я знал, что если не встану, он избьет меня еще сильнее. Итак, я заставил себя подняться на ноги, мои ноги дрожали и были слабыми от только что полученных побоев.

— Папа, пожалуйста, я...

Он ударил меня головой о холодную твердую раковину сильнее, чем любой бейсбольный питчер, когда-либо мечтавший бросить быстрый мяч. Кровь стекала по моему лицу, и я ощущал ее медный привкус во рту.

— Ты всего лишь обуза, — усмехнулся он, но слова затерялись в моей голове, которая звенела от удара. — Мне давно следовало избавиться от тебя.

От моего старика всегда пахло каким-то дешевым лосьоном после бритья Old Spice, но сегодня вонь была сильнее, чем когда-либо. Как будто он обмакнулся в дерьмо, прежде чем наброситься на меня. Я едва мог дышать, чтобы меня не вырвало.

Я боролся с головокружением, вызванным его зловонием, и изо всех сил поднял колено, целясь прямо ему в пах. Он был на добрый фут выше меня, но я был быстр, и на моей стороне был гнев. Он попытался отмахнуться от меня, как от назойливой мухи, но я был слишком решителен.

Я увидел это в его глазах, шок, осознание того, что его маленький сын только что нанес ответный удар. Но для него было слишком поздно. Мое колено соприкоснулось, и я услышал приятный хруст боли.

Он отшатнулся, обхватив себя руками. Выражение его лица было бесценным. Он издал пронзительный крик, которому позавидовала бы банши.

— Это то, чего ты заслуживаешь, — прорычал я, наслаждаясь сладким вкусом мести. — Ты думал, что сможешь контролировать меня? Ну, подумай еще раз, ты, больной ублюдок.

Когда он согнулся пополам от боли, я вырвался, готовый броситься наутек.

Но затем, как раз в тот момент, когда я собирался вырваться, он схватил меня за воротник, его хватка была подобна тискам капкана. Он дернул меня назад, и я, задыхаясь, врезался ему в грудь.

— Ты, неблагодарный маленький засранец, — заорал он, его слюна попала мне на щеку. — Я кормлю тебя, одеваю, даю крышу над головой, и вот как ты мне отплачиваешь?

Я боролся с его хваткой, чувствуя, как во мне нарастает отчаяние. На секунду все потемнело, а затем я почувствовал боль, пронзившую мое тело, мою спину, мою голову, мое гребаное все.

Его хватка усилилась еще сильнее, не давая мне дышать.

— Ты мой, мальчик! — проревел он, и его слова эхом разнеслись по комнате. — Ты никогда не сбежишь от меня.

И, возможно, он был прав. Возможно, я, блядь, никогда этого не сделаю.

Я резко проснулся, мое тело было покрыто слоем пота, сердце бешено колотилось в груди. Кошмар присосался к моему сознанию, как пиявка, гнев моего отца все еще отдавался эхом, его хватка душила меня даже во сне. Мне потребовалась минута, чтобы перевести дыхание, оглядывая тускло освещенную комнату, пытаясь стряхнуть с себя этот дерьмовый шторм в голове.